Стихи Феликса Кривина

Мне хочется во времена Шекспира, где все решалишпага и рапира, где гордый Лир, властительный король,играл не выдающуюся роль; где Гамлет, хоть и долгоколебался, но своего, однако, добивался; где храбрыйРичард среди бела дня мог предложить полцарства за коня;где клеветник и злопыхатель Яго марал людей, но не маралбумагу; где даже череп мертвого шута на мир глазницыпялил неспроста.Мне хочется во времена Шекспира. Я ровно в полночьвыйду из квартиры, миную двор, пересеку проспект и -пошагаю... Так, из века в век, приду я к незнакомому порогу.Ссудит мне Шейлок денег на дорогу, а храбрый Ричард своегоконя. Офелия, влюбленная в меня, протянет мне отточеннуюшпагу... И я поверю искренности Яго, я за него вступлюсь,презрев испуг. И друг Гораций, самый верный друг, менясразит в жестоком поединке, чтобы потом справлять по мнепоминки.И будет это долгое - Потом, в котором я успею позабыть, чтовыпало мне - быть или не быть? Героем - или попросту шутом?

 

1Над землей повисло небо - просто воздух. И зажглисьна небе звезды - миф и небыль, след вселенскогопожара, свет летучий... Но закрыли звезды тучи - сгусткипара. Слышишь чей-то стон и шепот? Это ветер.Что осталось нам на свете? Только опыт.Нам осталась непокорность заблужденью. Нам осталсявечный поиск - дух сомненья.И еще осталась вера в миф и небыль. В то, что нашаатмосфера - это небо. Что космические искры - это звезды...Нам остались наши мысли - свет и воздух.2- Доктор Фауст, хватит философии, и давайте говоритьвсерьез!Мефистофель повернулся в профиль, чтобы резчеобозначить хвост.Все темнее становилась темень, за окном неслышнопритаясь. За окном невидимое время уносило жизнь -за часом час. И в старинном кресле - неподвижен -близоруко щурился на свет доктор Фауст, маг и червойчернокнижник, утомленный старый человек.- Доктор Фауст, будьте оптимистом, у меня для вас взапасе жизнь. Двести лет... пожалуй, даже триста - заздоровый этот оптимизм!Что он хочет, этот бес нечистый, этот полудемон, полушут?- Не ищите, Фауст, вечных истин. Истины к добру не приведут...Мало ли иллюзий есть прекрасных? Доктор Фауст, ну же,откажись!Гаснут звезды. В доме свечи гаснут. В старом креслеугасает жизнь.

 

1Говорят, что в самом конце Дон-Кихот все-таки женилсяна своей Дульцинее. Они продали Росинанта и купилисебе козу. Коза дает два литра молока, но это, говорят,не предел. Говорят, бывают такие козм, которые даютв день до трех литров...Впрочем, это только так говорят...2Санчо Панса, трезвый человек, человек не сердца, арасчета, вот уже подряд который век ходит на могилуДон-Кихота.И уже не бредом, не игрой обернулись мельничныекрылья... Старый рыцарь - это был герой. А сегодня онлежит в могиле.Был старик до подвигов охоч, не в пример иным измолодежи. Он старался каждому помочь, а сегодня - ктоему поможет?Снесены доспехи на чердак, замки перестроены в хоромы.Старый рыцарь был большой чудак, а сегодня -мыслят по-другому...Видно, зря идальго прожил век, не стяжал он славыи почета...Санчо Панса, трезвый человек, плачет на могиле Дон-Кихота.

 

Если бы у лилипутов не было Гулливера, то как былилипуты писали свою историю?Но у лилипутов был Гулливер..."Лемюэль Гулливер, лилипут по рождению, воспитаниюи вероисповеданию. Происходил из довольно низкогорода, но сумел подняться до невиданных высот и высокоподнять знамя нашей великой, славной Лилипутии..."Лилипуты читают эти строки и вырастают в собственных глазах.

 

Бражники, задиры, смельчаки - словом, настоящиемужчины... Молодеют в зале старики, женщины вздыхаютбеспричинно.Горбятся почтенные отцы: их мечты - увы! - не такбогаты. Им бы хоть бы раз свести концы не клинков, асобственной зарплаты.Но зовет их дивная страна, распрямляет согнутыеспины,- потому что женщина, жена хочет рядом чувствоватьмужчину.Бой окончен. Выпито вино. Мир чудесный скрылся заэкраном.Женщины выходят из кино. Каждая уходит с д'Артаньяном.

 

Ври, Мюнхгаузен!Выдумывай, барон!Выдавай за чистую монету!Не стесняйся, старый пустозвон,-Все равно на свете правды нету!Скептическая песня- Итак, я летел с двадцать третьего этажа...Мюнхгаузен посмотрел на своих слушателей. Онисидели, ухмылялись и не верили ни одному его слову.И тогда ему захотелось рассказать о том, что у негона душе, о том, что его давно печалило и волновало.- Я летел и думал,- заговорил он так правдиво и искренне,как не говорил никогда.- Земля, думал я, в сущности,неплохая планета, хотя не всегда с ней приятносталкиваться. Вот и сейчас она тянет меня к себе, дажене подозревая о возможных последствиях. А потом, когдая больше не смогу ей противиться, она спрячет меня,как прячет собака кость. Прячет, а после сама не можетнайти. Земля тоже не сможет меня найти - если станетискать когда-нибудь...Мюнхгаузен опять посмотрел на слушателей. Онипо-прежнему ухмылялись м не верили ни одному его слову.И ему стало грустно - так грустно, что он величественноподнял голову и небрежно окончил рассказ:- Я задумался и пролетел свою конечную остановку.Только это меня и спасло.

 

А когда наступила тысяча вторая ночь, царь Шахриярсказал:- Шехерезада, теперь тебе ничто не грозит. Можешьсмело рассказывать свои сказки.Тысячу и одну ночь под страхом смерти рассказывалаона царю разные небылицы. И вот - ее помиловалШахрияр.- Шехерезада, расскажи сказку!- С радостью, повелитель!Ну, конечно, с радостью. Теперь, когда ничто не грозит...Можно такую выдумать сказку! Можно такую выдумать...- Шехерезада, расскажи сказку!- С радостью, повелитель!Шехерезада сидит у ног царя. Сейчас она расскажетему сказку. Это будет прекрасная сказка, чудесная илегкая, как сон...- Ты спишь, Шехерезада?Да, она спит. Позади - тысяча и одна ночь. А чтовпереди?Пожалуйста, не будите Шехерезаду!

 

Не беда, что Янус был двулик, в общем-то он жизньдостойно прожил. Пусть он был одним лицом ничтожен,но зато другим лицом - велик. Пусть в одном лице онбыл пройдоха, но в другом был честен и правдив. Пустьс людьми он был несправедлив, но с богами вел себянеплохо. Пусть подчас был резок на язык, но подчасдовольно осторожен.Не беда, что Янус был двулик. В среднем, онсчитается хорошим.

 

- Ну посуди сам, дорогой Прометей, в какое ты ставишь меняположение. Старые друзья, и вдруг - на тебе!- Не печалься, Гефест, делай свое дело!-- Не печалься! По-твоему, приковать друга к скале - это таксебе, раз плюнуть?- Ничего, ты ведь бог, тебе не привыкать!- Зря ты так, Прометей. Ты думаешь, богам легкона Олимпе?Гефест взял друга за руку и стал приковывать его кскале.- Покаялся бы ты, дорогой, а? Старик простит, унего душа добрая. Ну, случилось, ну, дал людям огонь -с кем не бывает?Прометей молчал.- Думаешь, ты один любишь людей?- вздохнулГефест.- А боги на что? Ведь они для того и поставлены.И тебя они любят, как другу тебе говорю. А если карают...-Гефест взял копье и пронзил им грудь Прометея.- Есликарают, то ведь это тоже не для себя. Пойми,дорогой, это для твоего же блага!

 

А ведь старик Гомер был когда-то молодым человеком.Он пел о могучем Ахилле, хитроумном Одиссее и Елене -женщине мифической красоты.- Вы знаете, в этом Гомере кое-что есть,- говорилидревние греки.- Но пусть поживет с наше - посмотрим,что он тогда запоет.И Гомер жил, хотя многие теперь в этом сомневаются.И он пел - в этом теперь не сомневается никто. Но длядревних греков он был просто способный молодой поэт,починивший пару неплохих поэм - "Илиаду" и "Одиссею".Ему нужно было состариться, ослепнуть и даже умереть,для того чтобы в него поверили.Для того, чтоб сказали о нем:- О, Гомер! Он так хорошо видит жизнь!

 

И в декабре не каждый декабрист. Трещит огонь, ивеет летним духом. Вот так сидеть и заоконный свист,метельный свист ловить привычным ухом.Сидеть и думать, что вокруг зима, что ветер гнетпрохожих, как солому, поскольку им недостает ума в такуюночь не выходить из дома.Подкинуть дров. Пижаму запахнуть. Лениво ложкойпоболтать в стакане. Хлебнуть чайку. В газетузаглянуть - какая там погода в Магадане?И снова слушать заоконный свист. И задремать - досамого рассвета.Ведь в декабре - не каждый декабрист.Трещит огонь.У нас в квартире - лето...

 

- От великого до смешного один шаг,- сказал Наполеони все-таки не сделал этого шага.Но у Наполеона были последователи...

 

Извозчики города Глазго съезжались на свой очереднойсбор, официально называемый слетом работниковтранспорта.Стояла зябкая, слякотная погода. В такую погоду хорошоиметь за спиной веселого седока, потому что ничтотак не согревает, как разговор,- это отлично знают извозчики.Но веселые седоки брели в этот день пешком, возложивна транспорт только свои надежды. На городскойтранспорт возлагались сегодня очень большие надежды,и, возможно, поэтому он подвигался так тяжело.Слет проходил на центральной торговой площади. Первыеряды занимали многоконные дилижансы, заними шли двуконные кареты, одноконные пролетки, а в самомконце толпилась безлошадная публика.Среди этой публики находился и Джемс Уатт.Разговор шел на уровне дилижансов. Там, наверху,говорилось о том, что лошади - наше будущее, что если мыхотим быстрее прийти к нашему будущему, то, конечно,лучше к нему приехать на лошадях.Одноконные пролетки подавали унылые реплики. Дескать,не в коня корм. Дескать, конь о четырех ногах -и то спотыкается.Но эти реплики не достигали высокого уровня дилижансов.- Дайте мне сказать! - крикнул безлошадныйУатт.- У меня есть идея!- Где ваша лошадь, сэр?- спросили с передних козел.- У меня нет лошади... У меня идея...На него прищурились десятки насмешливых глаз.Десятки ртов скривились в брезгливой гримасе:- Нам не нужны идеи, сэр. Нам нужны лошади.Потому что, продолжали они, лошади - наше будущее,и если мы хотим быстрее прийти к нашему будущему, то,конечно, лучше к нему приехать на лошадях.Собрание проходило успешно. Отмечалось, что заистекший год городской транспорт увеличился на нескольколошадиных сил, а за текущий год он увеличится еще нанесколько лошадиных сил, а за будущийгод - еще на несколько.Потому что лошади - наше будущее, и если мы хотимбыстрее прийти к нашему будущему, то, конечно, лучшек нему приехать на лошадях.- Дайте мне сказать!Стояла зябкая, слякотная погода. Моросил дождь, иУатт прятал под плащом модель своего паровоза. Онпрятал ее не от дождя, а от этих десятков глаз, которым ник чему паровоз, когда идет такой серьезный разговор отранспорте.Настоящий, большой разговор о транспорте.О будущем нашего транспорта.Об огромных его перспективах....Разъезжались на лошадях.

 

- Послушайте, Ньютон, как вы сделали это своеоткрытие, о котором теперь столько разговору?- Да так, обыкновенно. Просто стукнуло в голову.Они стояли каждый в своем дворе и переговаривалисьчерез забор, по-соседски:- Что стукнуло в голову?- Яблоко. Я сидел, а оно упало с ветки.Сосед задумался. Потом сказал:- Признайтесь, Ньютон, это яблоко было из моего сада?Вот видите, ветка свешивается к вам во двор,а вы имеете привычку здесь сидеть, я это давно приметил.Ньютон смутился.- Честное слово, не помню, что это было за яблоко.На другой день, когда Ньютон пришел на своеизлюбленное место, ветки яблони там уже не было. Зазабором под яблоней сидел сосед.- Отдыхаете? - спросил Ньютон.- Угу.Так сидели они каждый день - Ньютон и его сосед.Ветка была спилена, солнце обжигало Ньютонову голову,и ему ничего не оставалось, как заняться изучениемсветовых явлений.А сосед сидел под своим деревом и ждал, пока емуна голову упадет яблоко.Может быть, оно и упало, потому что яблок было многои все они были свои. Но сейчас это трудноустановить. Имени соседа не сохранила история.

 

Нет, не Колумб первый открыл Америку. Первымибыли совсем другие.Это они обжили необжитую землю и полюбили ее, незная других земель. Из конца в конец прошли они материк,нисколько не считая, что открывают Америку.- Посмотри туда, Соколиный Глаз: к нам, кажется,кто-то плывет...- Прислушайся, Чуткое Ухо...- Поддержи меня. Твердая Рука...Нет, не Колумб первый открыл Америку. Но так ужеповелось, что первый - всегда Колумб, и всегдапоследние - могикане...

 

Туллий Цицерон был рабом своего красноречия.Гней Помпей был рабом своего успеха.Юлий Цезарь был рабом своего величия.Один был в Риме свободный человек: раб Спартак.

 

Это был тот день, когда к Помпее, жене великого Цезаря,под видом женщины проник переодетый мужчина.- Кай Юлий, это уже не в первый раз! - сказали Цезарю егоприверженцы.- Не в первый? Я что-то не вспомню других.- Кай Юлий, у тебя просто плохая память.Цезарь был оскорблен:- Ну, знаете... Мне может изменить жена, но память мнеизменить не может.- Может, может! - хором твердили приверженцы.И тогда Цезарь заколебался.- Уходи, Помпея,- сказал он.- Жена Цезаря должна бытьвне подозрений.Это был тот день. Это был последний день Помпеив доме у Кая Юлия Цезаря.- До свиданья, Юлий,- грустно сказала она.- Я думаю,ты еще будешь раскаиваться.Жена ушла.Подозрения остались.Жена Цезаря была вне подозрений.

 

- Завтра я убью Мария!- А я Суллу!Гладиаторы готовятся к предстоящему бою. Они проверяютдоспехи, чистят оружие, они спрашивают друг друга:- Достаточно ли остер мой меч?Они советуют друг другу:- Бей по этому месту. Тогда уж наверняка!Они говорят друг другу:- Завтра я убью Мария!- А я Суллу!Назавтра начинается бой. Гладиаторы ободряют друг другаи шепчут тихонько:- Желаю удачи!Они дерутся, как львы. Они не знают пощады, и римскиеконсулы рукоплещут им со своих трибун...Гладиаторы убивают друг друга.

 

Верная, примерная Ксантиппа, как ты любишь своегоСократа! Охраняешь ты его от гриппа, от друзей, от водки, отразврата, от больших и малых огорчений, от порывов, низкихи высоких, от волнений, лишних впечатлений, от весьмаопасных философий, от суждений, слишком справедливых,изречений, чересчур крылатых...Любящая, добрая Ксантиппа, пожалей несчастного Сократа!

 

Диоген получил квартиру.После тесной и душной бочки стал он барином и жуиром,перестал скучать в одиночку. Всем доволен, всемобеспечен, он усваивал новый опыт. Иногда у него подвечер собирались отцы Синопа. Те, что прежде его корили,те, что прежде смотрели косо...И все чаще в своей квартире тосковал Диоген-философ.И тогда, заперев квартиру, неумытый, в одной сорочке, шелк соседнему он трактиру.Диогена тянуло к бочке...

 

А Герострат не верил в чудеса. Он их считал опасною причудой.Великий храм сгорел за полчаса, и от него осталась пепла груда.Храм Артемиды. Небывалый храм по совершенству линийсоразмерных. Его воздвигли смертные богам -и этим чудом превзошли бессмертных.Но Герострат не верил в чудеса, он знал всему действительнуюцену. Он верил в то, что мог бы сделатьсам. А что он мог? Поджечь вот эти стены.Не славолюбец и не фантазер, а самый трезвый человек насвете - вот он стоит. И смотрит на костер, который в миреникому не светит.

 

Едва Карфаген возник, как уже стали поговариватьо том, что он должен быть разрушен.- У нас кончились ассигнования на строительство,а на разрушения не использованы средства,- поговаривали вримском сенате.- Поэтому, как ни прискорбно,другого выхода нет: Карфаген должен быть разрушен.Римляне с прискорбием согласились и стали понемножкуразрушать Карфаген.Дело осложнялось тем, что жители Карфагена, мало сведущие вбюджетных трудностях чуждой им Римскойимперии, сильно тормозили разрушение своего города.- Карфаген должен быть разрушен! - поговаривалив римском сенате через год.- Карфаген должен быть разрушен! - поговаривалитам через три года.Римский бюджет переживал трудности.И вместе с ним переживали трудности жители далекогогорода Карфагена.

 

- Эй, что ты там чертишь на песке?- Вычисляю. Знаете ли вы, что еслинайти точку опоры, можноперевернуть земной шар?-Перевернуть земной шар? Ого, вэтой мыслишке кое-что есть!Из древнего разговораНе троньте, не троньте его кругов! Не троньте кругов Архимеда!..Один из пришлых римлян-врагов с ученым вступает в беседу:- К чему говорить о таком пустяке? - легат вопрошает с улыбкой.-Ты строишь расчеты свои на песке,на почве, особенно зыбкой.Сказал - и услышал ответ старика:- Солдат, вы меня извините. Но мудрость жива и всыпучих песках, а глупость - мертва и в граните.- Ты, вижу, мастер красивых слов,- легат завершил беседу.- Старик,я не трону твоих кругов.Сказал - и убил Архимеда.История мчится на всех парах, одни у нее заботы: уже архимедыгорят на кострах, восходят на эшафоты...Они, архимеды, кладут кирпичи, другим уступая победу...И ныне, как прежде, над миром звучит:НЕ ТРОНЬТЕ КРУГОВ АРХИМЕДА!