Стихи Рюрика Ивнева

Чудовищно холодная лунаИ сквер, как оттиск массовых изданий.Убийственный шаблон: он и она,И цепи одинаковых желаний. Куда уйти от этих общих дум,От общих мыслей общего похмелья?Здесь, как прибоя однотонный шум,Протяжный гул дешевого веселья. Ты вырваться не можешь из кольца,Ты сам такой же — убиваться поздно.Не подымай же темного лицаС немой тоской к недостижимым звездам.

Ладони рук к лицу прижаты.Как облак, подо мной плывет земля.Так лошадь под кнутом горбатымСтоит, ушами шевеля. Я задыхаюсь. Где-то воздух, воля,Кузнечики молитвенно звенят.За что, за что, как зверя в чистом поле,За что, за что ты затравил меня?

Еще недавно — камни, пыль и зной.Теперь — прохлада ключевой воды.И кажется, что вот — передо мнойРаскинулись не крыши, а сады. Так вырастают крылья на горе,А мертвый сон становится живым.Я засыпаю с мыслью о тебеИ просыпаюсь с именем твоим.

Говорят — есть язва, чума,А это что —Когда сходишь от любви с умаИ делаешься скотом!За кусочек тела когдаБога своего предаешьИ на просьбу: — хлеба подай —Камень рябой подаешь. Я бы лизал языкомТвоего любимого пса,Я бы оставил свой дом,Я бы забыл небеса,Или так надо, чтоб скотКончил концом скота,Чтобы тяжелый пот литься не перестал.

Нежный голос, теплота рукиВот и все, наука и законы, Александры и Наполеоны,Это все такие пустяки…Нежный голос, чуточку усталый, и улыбка тихая во мгле.Что бы быть счастливым на земле, сердце нужно до смешного мало… Нежный голос, теплота руки…Вот и все. Моря и океаны, города, пустыни, царства, страны, это все такие пустяки…Нежный голос, теплота руки…

Надо мной светит солнце горящее,Светит солнце, горящее мне,В бесконечную даль уходящееПоле в жарком и ярком огне. А вдали, где волнистые линии,Уплывая, впились в небосклон,Расцветают кровавые лилииИ доносится жалобный стон. Кто-то там, надрываясь от тяжести,Истомленный, угасший, идет,Изнывая по маленькой радости,Что страстно, но тщетно он ждет. Море ржи так красиво колышется,Так красиво колышется рожь.Тихий голос мучительно слышится:«Нет! Напрасно ты радости ждешь!»

Я Вам протягиваю рукуНе для пожатья невозможного,А для того, чтоб дальним внукамДонесся голос мой тревожный. Пронзая взглядом пласт столетийЯ сам, как правнук дней Коммуны,Давно в душе своей отметил,Что дух бунтарства вечно юный. Порой мне снится: я в Париже,И радуюсь победе скорой,И коммунаров ясно вижу,Как те, что жили в нем в ту пору. Ту правду, что пылает в сердце,Залить водой никто не может,Недаром нас учили с детстваБороться с клеветой и ложью.

Любовь, любовь, так вот она какая —Безжалостная, темная, слепая. Я на нее гляжу, как на топор,Который смотрит на меня в упор, И вижу кровь и слышу запах душный,Безумью лишь да ужасу послушный.

Уста пристегнув к стремени,Мы больше не слышим, не дышим.О ком шумят волы времениИ лотос каспийский пышный? Раскрыла колени Астрахань,Глядит, смуглый горб обнимая,Как синяя линия ястребаКолеблется в воздухе мая. Мы можем крикнуть земле: стой!Телегой она остановится.И каждая буква невестойЧервонного солнца становится. И ты над собой пролетаешь,Как туча над сонной водою.К ладони земли приникаешьСвоей астраханской ладонью. Уста пристегнув к стремени,Летим, как рыбы на привязи,Как будто кусок, из времениС мясом и кровью вырезанный.

Господи! За упоминаньеИмени твоегоНе осуди мою душу.Каждый час — (я ведь только странник!)Слышу горькое торжествоИ вижу, как храм твой рушится.Каждый час — укол и удар,Вздрагивает ничтожное сердце.И вижу будущее: мерзок и стар,Разменивая на гадости Божий дар,Буду у чужого костраТелом, покрытым пупырышками, греться.

Смотрю на кудри светлые, крутыеКак будто изгнанных из рая облаков.Тот не поймет живой души России,Кто не читал есенинских стихов. Рязанский день я встречу у вокзала:Мы дальше, друг мой, вместе держим путь.Вот ты идешь — и светлый и усталый,Блестя глазами, сгорбленный чуть-чуть. А в час, когда пыланьем утомленный,Ложится день, чтоб завтра утром встать,Тебя таким притихшим и влюбленнымДуша моя хотела б созерцать.

Сумасшедшие, неверные, окаянные,Двуногие, обросшие шерстию,Думайте, думайте постоянноО неминуемом, о втором пришествии. Раскуривая папиросы, икая проспектами,Задыхаясь в материях новомодного покроя,Вы соскучились по пулеметным секторам,По расплющенным мозгам и теплой крови. Вы отравили мою мысль и мое существованиеИ втиснули в сердце отчаяние и неверие,Но последним уголком незагаженного сознанияУмоляю о перемене кругосветной серии. Вы — когтями отвратительными и черствымиПревратили мир в дьявольского именинника!Можно легко вздохнуть только на заброшенном острове,В деревянной келье умирающего схимника.

Ветерочек, святой ветерочекПо Белому морю гулял,От крови был ал платочек,Корабль наш мыс огибал.Голубочек наш, голубочек,Голубочек наш погибал.

Короткого, горького счастья всплеск,Скрип эшафота.Пьяных и жестких глаз воровской блеск,Запах крови и пота. Что ж ты не душишь меня,Медлишь напрасно?Может быть, Судного дняЖдешь ты, о друг мой несчастный? Горек и страшен плодНашей недолгой любви.Песня — что бритва. Весь ротОт этих песен в крови.

Плыли горы в лиловом тумане,Мы в Коджорах встречали зарю.Вы сказали: я из ГурджаниИ по-русски не говорю. Разве нужен язык аромату?Разве нужен язык цветку?И, внезапным волненьем объятый,Я кивал головой ветерку. Плыли горы в лиловом тумане,Мы в Коджорах встречали зарю.Вы сказали: я из ГурджаниИ по-русски не говорю.

Душу измученную и перепачканную,Отвратительную, но родную мою,Господь, укрепи своею подачкою,Видишь: я на краю. Может быть завтра забуду о раскаянии,Паясничая, как клоун из последнего кабака…Всё возмутительнее и необычайнееМоя крестящаяся рука.

Веселитесь! Звените бокалом вина!Пропивайте и жгите мильоны.Хорошо веселиться… И жизнь не видна,И не слышны проклятья и стоны! Веселитесь! Забудьте про все. Наплевать!Лишь бы было хмельней и задорней.Пусть рыдает над сыном голодная мать.«Человек, demi-sec, попроворней!» Веселитесь! Зачем вам томиться и знать,Что вдали за столицей холодной?Пальцы собственных рук он готов искусать,Этот люд, люд бездольный, голодный. Веселитесь! И пейте, и лейте вино,И звените звучнее бокалом,Пусть за яркой столицей — бездолье одно,Голод страшный с отравленным жалом; Пусть над трупом другой возвышается труп,Вырастают их сотни, мильоны!Не понять вам шептаний измученных губ,Непонятны вам тихие стоны!

Заплакать бы, сердце свое обнажив,Спокойно и гордо заплакать.Мой господи! Я еле жив,Я, как снег растаявший, как слякоть. Я изолгавшийся уставший крот,Ненавидящий блеск алмазный!Ты видишь, как злится мой рот,Какой я грязный! И сердце… но есть ли оно?И голос… Боже! Поймешь ли?Почему я как темное дно,Почему я такой нехороший? Я пробовал молиться, жегСвою душу, свою кровь, свое тело,Но дух мой любить не мог,И плоть моя не горела. Теперь — равнина, путь…Все прямо, без извилистых точек.О, Господи, подыши мне на грудьИ пошли на меня ветерочек.

Мне страшно оттого, что есть на свете горе,Мне страшно оттого, что где-то плачет мать.Мне страшно оттого, что даже волны моряУмеют по-звериному рычать.И в час, когда встревожена стихия,Они, играя пеной кружевной,Уничтожают жизни молодые,Смотря на них с улыбкой ледяной.Мне страшно оттого, что даже солнце счастьяТаит в себе потенциальный мрак.Мне страшно оттого, что рвется ум на части,Но смысла жизни не поймет никак.

От чар Его в позорной злобеЯ отхожу при свете дня,Но Он, воскреснувший во гробе,Он не отходит от меня. Он здесь, в душе моей горбатой,В ее животной теплоте.Так и она людьми распятаС Ним вместе на Его кресте.

Все забыть и запомнить одно лишь,Что Архангельск не так уж далек.Если, жизнь, ты меня обезволишьИ сломаешь, как стебелек, —Все забуду, запомнив одно лишь,Что Архангельск не так уж далек. По дороге узкоколейнойЯ всегда до тебя доберусь.Хорошо, что я не семейный,Хорошо, что люблю я Русь.По дороге узкоколейнойЯ всегда до тебя доберусь. Ну, а там пароходом недолгоИ до вас, мои острова.Не увижу тебя я, Волга,Не вернусь я к тебе, Нева.Ну, а там пароходом не долгоИ до вас, мои острова. И никто никогда не узнает,Что изранило сердце мое,Только ветер, волны срывая,Как водится, запоет.И никто никогда не узнает,Что изранило сердце мое. Все забыть и запомнить одно лишь,Что Архангельск не так уж далек.Если, жизнь, ты меня обезволишьИ сломаешь, как стебелек, —Все забуду, запомнив одно лишь,Что Архангельск не так уж далек.

В твоих глазах волнуется Нева,И в них туман, как будто дым табачный.Я полюбил тебя за книжные словаИ запах кожи, легкой и прозрачной. Как Петербург еще недавних дней,Ты мне несешь свое воспоминанье.Аничков мост, и силуэт коней,И всадников железных содроганье. А там зима. И в мытнинской глушиОгромный дом и небо, будто чаша.Ночь. Тишина. Как чудно. Ни души.И город весь как бы усадьба наша. Чего же ты волнуешься, душа,И мечешься в такой тоске и боли?О, Боже, Боже, если б Ты решалВсе наши споры не на бранном поле.

Быть может, так надо, так надо,Эту чашу испить до конца,И увидеть в награду, в награду,Судороги побелевшего лица. Вот когда выходит из мракаОплеванный, осмеянный бог.Очумелой, ослепшей собакойТы ползешь на его порог. Но тебя он не пустит, не пустит.Должны быть глаза ясны,Чтоб увидеть волшебное устье,Устье Северной Двины. Там, в старинной молельне деда,Ты узнал бы, убивши ложь,Ту любовь, о которой не ведалИ которую не найдешь. Весь в пыли и грязи придорожной,Точно лист, я прижат к столбу.Вот мой рай. Этот рай острожныйВыжжен в сердце моем и на лбу. Пусть приснятся мне, пусть приснятсяХоть в бреду, хоть на полчаса,Староверческие святцыИ Архангельские леса.

Ветер сырой, колючий, грубый,Темная быль Эмиля Золя.Безлунная ночь. Теплые губы.Что это — палуба или земля? Запах дождя, листвы и кожи,Холодный наган мешает лежать.Любовный хмель, о зачем ты ожил,Как зарезанный Дмитрий из-под ножа? Носятся, вьются в морях воздушныхОбгоревшие щепки — мои года.Куда уйти от этих душныхПоцелуев — не бывших никогда. Ветер сырой, колючий, грубый,Темная быль Эмиля Золя.Безлунная ночь. Теплые губы.Что это — палуба или земля?

Широко разлившийся ВолховПеред самым моим окном.Все хорошо. Не плохоДаже то, что мы не вдвоем. Тянет с реки прохладой,Солнце за монастырем,Единственная отрадаНосить тебя в сердце своем.