Стихи Фазили Искандер

Эта страна, как огромный завод, где можно ишачить и красть.Что производит этот завод? Он производит власть.Власть производит, как ни крути – хочешь, воруй и пей!Ибо растление душ и есть – прибыль, сверхприбыль властей.И вещество растленных душ (нация, где твой цвет?)Власти качают для власти, как из кита спермацет.Как время крестьянам погоду ловить – самая благодать! –Как время женщину удержать и время с женщиной рвать,Так, думаю я, для каждой страны есть исторический миг…Встань за свободу и стой стоймя! Не устоял – не мужик.Мы прозевали время своё, прошляпили, протрепав.В этой стране всё зыбко плывёт, даже тюремный устав.Мы припозднились, гоняя дымы, вина, шары, чаи,Глянул в окно, а там давно гниют, фашизея, свои.

С чертом встретился Джансух.Здравствуй, черт!— Привет, пастух!Подожди. Какая спешка?Скучно черту без людей.Черта старого потешь-ка.Нет ли свежих новостей? Говорит ему Джансух:— Что я знаю? Я пастух.Вот у нас на перевалеСемь пастушеских собакКомара в лесу задрали… — Комара в лесу задралиСемь пастушеских собак? —Растерялся черт:- Едва ли…Ну, а что? Хотя бы так.Значит, псы твои что блохи,Тоже удивил, пастух… — Нет,— в ответ ему Джансух.-Наши псы совсем не плохи.Сам подумай, если в летоТрем свирепейшим орлам,Что на крыше у соседаОтдыхали по утрам,Посворачивали шеиСемь пастушеских собак… — Посворачивали шеи?Может быть, оно и так,Да, видать, орлы малы,Тоже — соколы-орлы! Но пастух кричит: — Потише!Эти самые орлы,Расправляя крылья с крыши,Доставали до земли. Снова черт его прижал:— Значит, дом соседский мал! — Нет,— кричит пастух, за братьСпорить до крови готов,—Этот дом вмещает с кладьюСемьдесят и семь ослов. — Нет,— кричит пастух, за братьСпорить до крови готов,—Этот дом вмещает с кладьюСемьдесят и семь ослов. Черт опять ему:- Э, малый,Нет в сомнении хулы.Тот большой, а этот малый,В мире всякие ослы. — Да у нас они большие,Холены без хворостин,Ведь чинары вековыеОбъедают до вершин. — Стало быть, хоть случай редок,Те чинары с ноготок…— Так ведь брат до нижних ветокДотянуть рукой не мог.— Значит, брат твой коротыш!— Не поймаешь, черт. Шалишь!— Почему? —Пастух смеется:— Отвечаешь невпопад.До воды на дне колодцаДостает ладонью брат. — Стало быть, колодец мелок —Водопой для птиц и белок.— Нет! — Пастух опять хохочет: —Как же мелок, говоришь,—В воду шлепается к ночиУтром брошенный голыш. — В воду шлепается к ночиУтром брошенный голыш?Значит, день всех дней корочеБыл в тот день…— Опять дуришь!Значит, день всех дней короче?— Не было короче дня!— Значит, день с утра до ночиБыл в ют день всех дней короче?— Не запутаешь меня! — В этот день корова дяди,Погулявшая с быком,Возвратилась на закатеС рыжим маленьким телком. — Как? В тот день корова дяди,Погулявшая с быком,Возвратилась на закатеС рыжим маленьким телком?Это что за чертовщина?Одолел меня пастух!— Что ж, зови на помощь сына,Говорит ему Джансух. Но, мгновение помешкав,Понял черт: к стене приперт.Голова, как головешка,Задымилась… Сгинул черт!

На пристани цыганы.В глазах темным-темно.Граненые стаканы.Дешёвое вино. Ладонями кривымиСтирая пот с лица,Сидят в лохматом дымеДва старых кузнеца. Давясь сухою воблой,Переходя на крик,Давясь слезою тёплой,Заговорил старик (Руками рвя у горлаПотрёпанный сатин):– Одиннадцать помёрло,Двенадцатый один! Стоит мальчонка рядом,Кудряв и черномаз.Глядит серьёзным взглядом,С отца не сводит глаз. Бледнея от обиды,Нахохленней птенца,Глядит, глядит сердитоНа пьяного отца. А тот всё рвёт у горлаПотрёпанный сатин:– Одиннадцать помёрло,Двенадцатый один! Есть лошадь, жеребёнок…И баба тоже есть.А это мой ребёнок,И вот я, вот я весь! Пока ещё не слабый,Пока ещё в ходу,Возьму ребёнка, бабу,Из табора уйду. Тебя любил я, Боже,Покрепче, чем коня,Цыганский бог, за что жеОбидел ты меня?! Тобой обижен цыган.За что узял детей?Уйду в село на выгонПасти чужих коней. Сыночек! Человечек!Где братья? Братья – нет!Буфетчик, эй, буфетчик!Дай мальчику конфет! Дай мальчику печенье,Котлеты тоже дай!Мученье есть мученье,Гуляй, сынок, гуляй! Но мальчик головоюМотает: «Не хочу!»Ладошкою худоюБьёт батьку по плечу. Он сердится. Он мёрзнет.Он тычет кулаком.– Пидём до мамки. Поздно.Пидём, отец, пидём! Подняв шапчонку с полу,Шатаясь, встал цыган.Его ведёт за полуУпрямый мальчуган. Ведёт его сурово,Быть может, до концаПритихшего, хмельного,Усталого отца.

На морду льва похожая айва,Какая хмурая и царственная морда!Впервые в жизни я подумал гордо:Чего-то стоит наша голова! Мы обнажаем жизни аромат.Всё связано – и ничего отдельно,И творческая радость не бесцельна,Когда за нами люди говорят: «Мы связаны. Природа такова.На свете любопытного до чёрта!На морду льва похожая айва,Какая мудрая и царственная морда!»

В рассветный час люблю хашную.Здесь без особенных затейНам подают похлёбку злуюИ острую, как сто чертей. Обветренные альпинисты,Рабочие, портовики,Провинциальные министрыИли столичные жуки В земной весёлой преисподней,В демократической хашной,Вчера, вовеки и сегодняЗдесь все равны между собой. Вот, полон самоотреченья,Сидит, в нирвану погружён,Провидец местного значенья,Мудрец и лекарь Соломон. К буфетчице, к весёлой Марфе,Поглядывая на часы,Склоняется в пижонском шарфеШофёр дежурного такси. В углу, намаявшийся с ночи,Слегка распаренный в тепле,Окончив смену, ест рабочий,Дымится миска на столе. Он ест, спины не разгибая,Сосредоточенно, молчком,Как бы лопатой загребая,Как бы пригнувшись под мешком. Он густо перчит, густо солит.Он держит нож, как держат нож.По грозной сдержанности, что ли,Его повсюду узнаёшь. Вон рыбаки с ночного лова,Срывая жёсткие плащи,Ладони трут, кричат громово:– Тащи горячего, тащи! Они гудят, смеясь и споря,Могучей свежести полны,Дыханьем или духом моря,Как облаком, окружены. Дымится жирная похлёбка,Сытна бычачья требуха,Прохладна утренняя стопка.Но стоп! Подальше от греха! Горбушка тёплая, ржаная,Надкушенная ровно в шесть.Друзья, да здравствует хашная,Поскольку жизнь кипит и здесь!

Хочу я в горы, в горы, в горы,Где молодые облакаРождаются у ледника.Я не в беде ищу опоры,Мне жизнью были эти горы,Мне снятся влажные луга. Хочу туда, где водопадЛетит, как брошенный канат,Качаясь на лету,Где, как раздавленный гранат,Закат течёт по льду. Туда, где лавровишен грозди,Глаза чумазые скосив,Глядят без робости в обрыв,Где пастухи играют в кости,На камне бурку расстелив. Хочу я в горы возвратиться,Хочу я видеть, как волчицаСкулит от ярости и ран,Когда, клыки ломая, тщитсяЖелезный перегрызть капкан. А дым бродяжий? НевесомоКлубится, обживая кряж…Знакомый, сызмальства знакомый,Стократ родней родного домаПропахший ельником шалаш! Там над огнём, стекая жиром,С шипеньем каплют на дроваКруги задымленного сыра,Тяжёлые, как жернова. Там пастухи коров, мычащихИ вымя, как пудовый плод,По травам и цветам влачащих,К загонам гонят через чащи,Через речной холодный брод. Друзья, я с вами. И без клятвыМы слово держим, как топор.А наши нервы крепче дратвы.Верны мы сердцем сердцу гор. Я к вам приду. Приду не в гости,Пройдя охотничью тропуОт мелкой дружбы, мелкой злостиВ большую, трудную судьбу. И пусть, дыша в лицо мне жарко,Распахивая мордой дверь,На грудь мне кинется овчарка…Я узнан! Лучшего подаркаНе надо. Скручена цигарка.Легко, спокойно мне теперь.

На цветущую розу взгляните.Не сходите при этом с ума,Потому что она — вне ума,Красоты идеал в чистом виде.Ну а если сошел ты с ума,Роза вылечить может сама.О шипы ее пальцами ткнись —Вместе с кровью прорежется мысль.

Не то что б вышел провиант,А так, забавы ради,Принес форелей лейтенант,Поймал на водопаде. К огню присел продрогший гость,Он молод был и весел,Одежду мокрую насквозьОн у огня развесил. Я в руки взял еще живых,Хватавших воздух глоткой,Была приятна тяжесть их,Как тяжесть самородка. Я трогал плавники и хвост,Оглядывал форелей,Вдоль спин, как отраженье звезд,Накрапинки горели. Где тайна этой красотыПрохладной и лучистой?Печать среды? Печать водыВысокогорной, чистой? Одолевая непокойИ смутное ненастье,Форель дрожала под рукой,Как вероятность счастья. Удач я в жизни не искал,Но все-таки, но все жеТакая ночь, такой привалИных удач дороже. Зачем мы ехали? Куда?Не помню — и не надо.Но не забуду никогдаТу ночь у водопада. Хребта заснеженный гигантВ холодном лунном свете,Тебя, товарищ лейтенант,И три форели эти.

Шуршанье мокрое гудрона,По свежей улице с утраЛетят кормильцы циклотрона,Алхимики и мастера. Попыхивая сигаретой,Выносятся из полутьмы.Но почему ж велосипеды,Тончайшей техники умы? Рациональная спортивность?Или приятна просто вамТой ранней техники наивность,Как лепет женщин мудрецам? На внутриатомном распаде —Профессии тревожный свет.На внутримышечном зарядеРаботает велосипед. И шпарят физики с уклонов,Догадкой озаряя взгляд,Как будто сотни почтальоновК нам из грядущего летят. Деревни, города, предместья,Предвестья будущих времен,Еще неслыханною вестьюНас ошарашит почтальон.

Что за выдумка, однако?Среди зимних сосен рыжихВпереди бежит собака,Сзади — девушка на лыжах. Легкой палкою махая,Поводок в руке — внатяжку,Мчится девушка лихая,Рвется храбрая упряжка. В снежном вихре, в клубах дымаНалетели, пролетели.Полыхнул румянец мимо,Мимо лыжи прошумели. Здравствуй, творческая тяга,Жизни древняя приманка,Ты, лохматая собака,Ты, лохматая беглянка. Только пар качнулся зыбкоНад лыжней едва протертой.Мне запомнилась улыбкаНа большой собачьей морде. Затихает в дальней чащеСеребристое виденье.Ну, а что такое счастье —Чудо, молодость, везенье? Может, зимняя дорога,Да веселая отвага,Да фантазии немного,Да хорошая собака.

Тысячелетье в тупикеОт слов, услышанных в дорогу;— Ударившему по щеке, —Сказал, — подставь другую щеку. Неужто мысли нет иной?И не было? Так миром правят.Жди с окровавленной щекой,Когда другую окровавят. Чего Он от людей хотел?Ждал час, когда мы хлопнем дверью?Терпенья нашего пределНеужто вычислял? Не верю! Чего же Он хотел тогда?Он ждал преображенья муку.Взрыв совести. Огонь стыда,Смиряющий у бьющих руку.

Мне нужен собрат по перу —Делиться последней закруткой,И рядом сидеть на пиру,И чокаться шуткой о шутку. Душа устает голоситьПо дружбе, как небо огромной.Мне некого в дом пригласить,И сам я хожу как бездомный. Тоскуем по дружбе мужской,Особенно если за тридцать.С годами тоска обострится,Но все-таки лучше с тоской. Надежды единственный свет,Прекрасное слово: товарищ…Вдруг теплую руку нашаришьВо мраке вседневных сует. Но горько однажды открыть,Что не во что больше рядиться,С талантом для дружбы родиться,Таланта не применить… Тоскую по дружбе мужскойТоскою пустынной и желтой…— Да что в этой дружбе нашел ты?— Не знаю. Тоскую порой.

Какую тему ни затрону,А эта на пере висит.Двадцатый век! По телефонуВесь мир взбесившийся звонит. Дома звонками оглашают,Кому-нибудь кричат: «Кончай!»Звонят, как будто приглашаютНа ужин дружеский, на чай. Все говорят как о визите,Хоть нежелателен визит:«Вы обязательно звоните…»Весь мир с надеждою звонит. С волос дождинки отряжая,Девчонка в будочку вбежит,От любопытства полыхая,Привстав на цыпочки, трещит. Но некогда! С гримасой едкойКомандировочный в пылуСкребется нервною монеткой,Как бы алмазом, по стеклу. A тем, что должностью постарше,Охотно, не сочтя за труд,Готовый номер секретарши,Как черный кофе, подают. Вот коммунальный захлебнется!Куда-то едут, ждут гостей,Из города, как из колодца,Качают воду новостей. Весь день, весь день из подворотниНеугомонные щенки!И вдруг большой, междугородныйПрихлопнет мелкие звонки. И в одиночку и капеллойЗвонят сто тысяч раз на дню.Звонят по делу и без дела.Весь мир звонит, и я звоню. Взлетают номера по диску:Нарсуд, милиция, Мосторг.Однажды позвонишь в химчистку —И в страхе отшатнешься: морг. Двадцатый век, какая наглость!Ты, поплатился за игру,Положенное с глазу на глазПередоверивши шнуру. Но не смущусь догадкой скучной,Морщину вырезав на лбу,Что этот ворон равнодушныйПрокаркает мою судьбу. Нет, телефон нам душу греет,Надеждой озаряет дом.Пожизненная лотерея —Счастливого звонка мы ждем.

Страх смерти одолеть —Достойная’ задача,Чтобы свободным впредьЖить, ничего не пряча. Душа, как Гиндукуш,Туманами повита.Страх в лабиринтах душКак бивни сталактита. Работорговца плетьС того и полосует…Не бойтесь умереть,И смерть сама спасует! Так суеверье верВ народе убывает,Так звуковой барьерПилоты пробивают. Так статуи богов.Что вылепили предки,До будущих вековДойдут как статуэтки. Ты победишь свой век,Сам к веку пригвожденный,Но совесть, Человек,Оставь непобежденной. Перед любым концом,Не сломанный ветрами,Стой, Человек, с лицомОткинутым, как пламя!

Дарвина великие старанья,Эволюции всемирная волна.Если жизнь – борьба за выживанье,Совесть абсолютно не нужна. Верю я – в картине мирозданьяЧеловек – особая статья.Если жизнь – борьба за выживанье,Выживать отказываюсь я. Есть бессовестность, конечно, но не это –Тянут люди трепетную нить –Неизвестному кому-то, где-тоДо смерти стараясь угодить. Кто создал чудесный этот лучик,И кого он не пускает вспять?Погибали лучшие из лучших,Чтобы этот лучик не предать. Говорить, конечно, можно много,Многое понятно между строк.Совесть есть, друзья, реальность Бога,И реальность совести есть Бог.

Сирень и молнии. И пригород Москвы —Вы мне напомнили, а может, и не вы…Сирень и сполохи, и не видать ни зги,И быстрые по гравию шаги,И молодость, и беспризорный куст,И самый свежий, самый мокрый хруст,Где кисти, тяжелея от дождя,Дрожмя дрожали, губы холодя,Дрожмя дрожали, путались, текли.И небом фиолетовым вдалиТвой город, забегая за предел,Библейским небом грозно пламенелИ рушился, как реактивный вал,И в памяти зияющий провал.Так значит — всё? Так значит — отрешись?Но я хочу свою додумать жизнь,Когда дожить, в бесчувствие не впав,Нет признаков, мой друг… Иль я неправ?Но почему ж так хлещут горячоСирень и молнии и что-то там еще,Похожее на плачущую тень?Кто ты? Что ты? Я все забыл, сирень…

Сдыхаю от тоски. И вдруг письмо поклонника!Я встрепенулся. Как Христос покойника,Он оживил меня, нежданный адресат.Как ты узнал? Как вовремя мой братНеведомый склонился к изголовью,Все угадав далекою любовью.Не раньше и не позже, в нужный мигЛюбовь пересекает материк.Вот чудо из чудес. Любовь есть Бог.Из праха я восстал и вышел за порог.

Сквозь сутолоку улицы московской,Сквозь легкий дождь она ко мне бежало,От столкновенья робости с отвагойПорывисто струился каждый шаг. Струились волосы и платье на груди,Разбросанно струился легкий плащ,Разорванно, как финишная лента,Струился шарф. Она ко мне бежала, Досадуя на все, что гасит скорость,Как бы выбрасываясь из одежды,Ладонями дождинки отстраняя,Как отстраняют ветки на пути… Вот так она бежала через площадь,Закинув голову движеньем олимпийским,С лицом горящим и надменным от стыда. Так в древности к возлюбленным бежалиИли, прекрасна в доблести гражданской,В кварталы Рима римлянка вбегала,Чтоб городу кричать: «Враг у ворот!» И стоит ли теперь мне говорить,Что мы в кино чуть-чуть не опоздали.Шла итальянская картина в этот день.

Дикарь в лесу бананы ел,Рукой прокорм прикрыв сурово.И жадно на него гляделМладенец племени чужого. Младенец чмокал, как во сне,Дикарь и сам как бы спросонок,Но равнодушно не вполнеПодумал: голоден ребенок. Держаться крепче надо впредьЗаконов племени и веры.Ребенка хочется жалеть,Хоть он не из моей пещеры. Тогда невидимый огоньВлетел в него, сорвавшись с неба.И он ребенку ткнул в ладоньПрообраз будущего хлеба. Ребенок ел. Он дал еще.Чему-то смутно удивился.И вдруг подумал: хорошо…И человек на свет явился.

Нам говорят: — Бывало раньше,Случалось раньше — верь не верь,Не говорю, что будет дальше,Но раньше —это не теперь. Не та весна, не та погодка,Бывала раньше неспростаЖирней селедка, крепче водка,Теперь вода и то не та. Не так солили и любили…Попробуй, речи их проверь.Но ведь и раньше говорили,Что раньше — лучше, чем теперь. В увеличительные стекла,Как детство, старость смотрит вдаль.Там выглядит царевной Фекла,Гуляет нараспах февраль. Там молодость кричала: — Горько! —Д было сладко, говорят,Недаром старость дальнозорка,Не отнимай ее услад. И в этом нет жестокой фальши,И надо этим дорожить.Тем и прекрасна рань, что раньшеЖить предстояло, братцы, жить.

Когда сквозь звездный мир, натужась,Мы прорываемся подчас,Пространственный и честный ужас,Как в детстве, настигает нас. Куда втекает эта млечность?Что за созвездием Стрельца?Где бесконечности конечность?Что за конечностью конца? Но беспредельные просторыРождают беспредельный страх.И, как слепец рукой опоры,Опоры ищем в небесах. Тогда душевное здоровьеВсевышний возвращает нам.Вселенная – его гнездовье,В огнях далеких мощный храм! И бездна не грозит, ощеряясь,И нам не страшно ничего.Он так велик, что даже ересьЖивет под куполом его. Дом Бога высится над нами,Мы в краткой радости земнойЗащищены его стенамиОт бесконечности дурной.

Ты Грузию на Грузии писал.С ухваткой озорного мальчуганаИз рога кахетинское плескалНа стены добрые дорожного духана. Ты Грузию на Грузии писал,Ладонями придавливая гроздиК широкой скатерти.Хмелеющие гостиКивком начать просили запевал. Топтались буйволы в лугах, сгибая выРогами солнце подымая на заре.Сияли краски добрые, большие,Огромные, как буквы в букваре. Наивно, угловато, наугад,Вне времени, а может, вне законаЛожится кисть?Но яростен гранат,Как будто катится кровавая корона! Как жарко пахнут шашлыки. Как вкусноВеселой краской стены малевать!Но молодость прошла. И вроде грустно.И дождь идет. И негде ночевать. Кто замысел судьбы перелицует?Эх, Пиросман! Тебе ли до наград?Художник камни родины целует,Что ж камни родины в художника летят?! Так вот она, заветная картина!В нее тифлисский дворник перелез.Вот облик вдохновенного кретина,Доносчика с метлой наперевес. Таращит уши бдительные страж,Твои шаги заслышав за стеною,Старательно слюнявит карандаш,Как будто пишет собственной слюною. О чем, скажи, корпит он в полумгле,Что означают слов тупых огрызки?Что на такой-то точке, на землеХудожник проживает без прописки?! Так что тебе осенний нудный дождик?Что чечевичная похлебка? Что ночлег?Окраины поют. Вставай, художник,Проклятьем заклейменный человек!

Я хочу, чтоб утро утром было,Чтобы в час, когда заря трубила,Теплую дремоту превозмочь,Чтобы ночи темное весельеУнеслось, не требуя похмелья,Утру — утро, ночи — ночь. Чтобы гнать, как гонят отщепенца,Свежестью воды и полотенцаЦепенящей лени паралич.Окна распахнуть, потом газету,Хлеб разрезать, вынуть сигарету,Ясность долгожданную постичь. Чтобы в утро, в золотую реку,В день рабочий врезаться с разбегу,Так необходимо нам, друзья,Чтобы в чем-то легком и крылатомДвигалась и говорила рядомБодрая, веселая, своя. Но когда сомнамбула, зевая,Волочится, шпильки подбирая,В чем-то демоническом до пят,Я кляну бессилие прогрессаИ, как древний грек, прошу ЗевесаГромом поразить ее халат!

Над степью висит раскалённое солнце.Сидят под навесом три волгодонца.На степь глядят из-под навеса,Едят с повышенным интересом.Ещё бы!Ребята устали за день.Рубашки к телу прилипли сзади.А под столом в холодном ведреАрбуз прохлаждается в свежей воде.Фабричным клеймом на кожуреКто-то старательно выскреб «В. Д.».Его на стол кладут осторожно,С минуту любуясь, не режут нарочно.Но вот в него ножвонзился, шурша,И брызнули косточки,скользки и липки,С треском выпрыгиваяиз-под ножа,Как будто живые чёрные рыбки.Арбуз просахаренот жарыДо звонкой и тонкой своей кожуры.Прохлада ознобом проходит по коже,А ломкие ломти на соты похожи.Влажной землей арбуз пропах,Он, как снег под ногами,хрустит на зубах,И сочная мякоть его красновата,Как снег, окроплённыйфевральским закатом.Ещё степи пахнут палёной травой,Ещё на рубашке пот трудовой,Но с первой бахчи друзья принеслиПервый арбуз – благодарность земли.

Он идёт травою колкойОт дороги в стороне.Кверху клювом перепёлкиВздрагивают на ремне. Ястреб взглядом диковатымОзирает мир, крича,С головы его лохматой,Как с вершины кедрача. Вот курчавый виноградник,Вот и домик угловой.Там весёлый палисадникУбран девичьей рукой. Он с заминкой свистнул тонко,Опершись о городьбу,И на свист его девчонкаВыбегает на тропу. Лёгкая, летит, как пчёлка,Бросив книгу на окне,И на лбу трясётся чёлка,Современная вполне. Молода да тонкоброва,С чайником летит онаМолодого, молодого,Молодецкого вина. И почти без передышки,Зарумянившись лицом,Поит малого из крышки,Сполоснув её винцом. Парень пьёт из этой чаши.Успевай лишь подносить!– Хорошо вино, да вяжет…Чем бы сладким закусить? Чем бы сладким? – белозубыйУлыбается нахал.– Чем бы сладким? – глядя в губы,Он решительно сказал. Ну а ястреб? Он ревнует.Птица птицей, да не глуп,Ястреб хохлится, бунтует,Бьёт кривым крылом о чуб! Час свидания недолог.Парень сходит под обрыв,Ожерелье перепёлокТой девчонке подарив. Мимо тропок, мелколесьемНад оврагом запылил.Держит ястреб равновесьеПлавным взмахом крепких крыл. Мимо тропок. Мимо! Мимо!По щетинистой травеВ клубах пыли, в кольцах дымаОн, как жизнь, проходит мимоС ястребом на голове!