I
Училище. Плац. И казарма. И поле.
Столовая с вечной больничною хлоркой.
Забор в три ряда. И подъём поневоле.
И вечером - тихо. Лишь свет над вахтёркой.
Налево - на взлёт. Там учили полёту:
заход, и манёвр, и огонь, и вираж.
Направо - туда, где ни дна, ни отсчёта.
Ни воздуха. Годы. Орбита. Мираж.
А между - пустырь. Там скамейка и урна.
И тополь, роняющий в мае свой пух.
Там жизнь протекала свободно и бурно.
Там ветром свело, как пушинки, тех двух.
II
Он вырос в квартире, где книги до крыши,
где чай остывает, где спор до утра.
Отец был историк. А мать - ещё тише.
И в доме не знали, что жизнь не добра.
Он не был ни трусом, ни слабым, ни хилым.
Он просто не знал, что такое удар.
В их доме и ссорились тихо, вполсилы,
и чайник кипел. А не кровь. Не пожар.
В шестнадцать он вычитал, как всё и есть:
что видимый мир - это самая малость.
А тёмная масса, которой не счесть,
во всём и во всех. И в нём тоже осталась.
И есть только свет. И быстрее - никак.
Ни пуля, ни мысль, ни ракета, ни птица.
Он это прочёл. И носил это так,
как носят под сердцем любимые лица.
Он начал курить в тот же год. На мосту,
где ветер, где чёрная речка под вечер.
Стоял, и курил, и глядел в темноту,
и думал о свете, летящем навстречу.
III
Она из посёлка, где лес да болото,
где летом грибы - это сразу рубли.
С шести лет - корзина. С шести же - работа.
Стоять у дороги, чтоб мимо не шли.
В шестнадцать - подносы, и зал, и банкеты.
Кабак, и подвыпивший мат, и тоска.
Она разносила мужчин. И за это
её опасались. Любили. Слегка.
Зато малышей из соседнего сада
она зазывала. Кормила. Звала.
И дети к ней шли, как на свет. Как награда
за всё, что она без награды несла.
О небе она и мечтала, и знала:
не ей это небо. Оно - для других.
Для тех, кому жизнь всё сама и давала.
А ей - только злость по ночам. И на них.
Не раз её били - и словом, и делом.
И с каждым ударом, как ни было зло,
она поднималась - всем сердцем, всем телом.
Чем били сильней, тем и выше несло.
IV
Столовая. Ноябрь. Чернильный обед.
Он вслух и сказал, что похоже на краску.
Она усмехнулась: "Ты ешь. Или нет?"
И он это помнил. Как первую ласку.
Она была старше на три с лишним года.
Он шире в плечах. А она - как оса.
Вся талия в горсть. Шла как будто погода.
Не спрячешься. Все опускали глаза.
V
Они говорили ночами, часами,
на лестнице, там, где не ходит никто.
Где ветер, и звёзды, и город огнями.
И после не помнили даже, про что.
Она говорила о том, что возьмёт:
квартиру, машину, и матери - дачу.
Что небо - как лес. Кто нашёл, тот берёт.
Что раньше грибы, а теперь - и удачу.
Что цель на прицеле - как гриб под листвою:
увидела, взяла, и дальше пошла.
Она говорила про это с любовью.
Как будто корзина. Как будто нашла.
А он говорил ей про скорость и свет,
про тёмную массу, невидную глазу.
Она засыпала. И он ей - как плед.
И не обижался. Ни разу. Ни разу.
Они друг из друга не поняли слова,
как реки не знают, зачем им мосты.
Но слушали. Снова. И снова. И снова.
И не были ночи их вовсе пусты.
VI
Спала она плохо. Она просыпалась
раз пять или шесть за одну только ночь,
садилась, глядела во тьму - и сжималась.
И он ей ничем не умел бы помочь.
Спала она чутко, свернувшись, как зверь,
который и спит, чтобы в случае - сразу.
Ей небо не снилось. Ей снилась та дверь.
И там, за дверями, ни хлеба, ни газа.
А он спал с ней рядом. И чувствовал ясно,
что между их спинами - тысячи вёрст.
Что рядом лежать - это тоже напрасно.
И холодно так, как бывает меж звёзд.
VII
- Я думал: а вдруг мы и есть эта масса,
которой не видно, но держит она?
- Поешь. Ты не ел. Я тебе взяла мяса.
И хлеб. Ты бледнее, чем эта стена.
- Сегодня давали восьмёрку. Держалась.
В глазах потемнело, но я не сдала.
- А знаешь, звезда, что светила, распалась.
А свет всё идёт. И дошёл. И дошла.
Она замолчала. Он глянул в окошко.
Они только что говорили одно.
Одно - но по-разному. Разной дорожкой.
И оба не поняли. Вот и оно.
VIII
В морях есть актиния. Жгучие пряди.
Коснёшься - и всё. И любому конец.
И только одна в этой жгучей ограде
живёт себе рыбка. В гнезде, как птенец.
Они не умеют ни слова друг другу.
Ни слуха, ни речи, ни общих имён.
Но рыбку возьми из плетей - и ей туго.
Актиния выживет. Ей - нипочём.
IX
Ей нужен был рядом не тот, кто мечтает,
а тот, кто заходит, и ломит, и бьёт.
Она не просила. Она и не знает.
А он это понял. И сам. Наперёд.
Он начал читать про её истребитель:
про тягу, про пушку, про угол, про крен.
Он думал: вот так и растёт победитель.
Он ждал в себе этих больших перемен.
И он замечал, как ему это сладко:
быть первым. Входить. И ломать. И всё брать.
И стыдно чуть-чуть. И как будто украдкой.
Но сладко. И как теперь это отдать?
И он написал. Ночью. Тихо. Пером.
"Прошу перевода". И подпись. И дата.
Сложил вчетверо. И носил под ребром.
Как будто заплата. Как будто расплата.
Три долгих недели. Он трогал бумагу
сквозь куртку, как трогают шрам или крест.
Он мог бы отнести. Не хватило шага.
Он был ещё свой. И не сдвинулся с мест.
X
Их вызвали. Тесный, казённый. Портрет.
Полковник. Декан. И графин. И стакан.
Июль. И окно нараспашку. И свет.
И запах от стройки. И пыль. И туман.
Им не предъявили ни слова упрёка.
Им просто на стол положили листы.
Её - это здесь. А его - так далёко,
что нет ни дорог, ни обратной версты.
- Мы вам не мешаем. Мы вовсе не звери.
Но графики, допуски, сроки, режим.
Вы сами разъедетесь. В разные двери.
Мы просто заранее вам говорим.
XI
Она поняла это сразу, в дверях,
пока он ещё подбирал себе слово.
Ей было за двадцать. И сухо в глазах.
Ни искры. Ни слёз. Ей всё это не ново.
Она ему вечером, там, у скамейки,
сказала спокойно, как будто в кино.
Как режут живое: одним, без лазейки.
- Всё. Кончили. Ты уходи. Решено.
Он спорил. Он что-то доказывал. Плохо.
Он вынул тот лист. Тот, что грел, как заплата.
Она прочитала. Ни звука. Ни вздоха.
И лист на клочки. И вот это - расплата.
Их вынесло ветром на плац, к проходной,
в канаву, в кусты, и подальше, и дальше.
Один прилепился к столбу. И зимой
примёрз к нему намертво. Крепче, чем раньше.
И он рассудил, что ей вовсе не тяжко.
Что ей и не больно. Что там - ничего.
Ни сердца, ни жалости там, ни поблажки.
И это спасало. На время. Его.
XII
Он месяц не жил. Он ходил, отвечал,
сдавал, и обедал, и брился, и мылся.
Но кто-то внутри у него замолчал
и больше уже никогда не открылся.
Он начал курить вдвое больше. По две.
Зимой - на пустырь, по привычке, к скамейке.
И тополь чернел, как чужой, в синеве.
И он там стоял. И курил. В телогрейке.
Он видел её лишь однажды. У спарки.
Она хохотала с каким-то чужим.
Не наш, не из лётных. И было так ярко,
что он отвернулся. И вышел. Как дым.
XIII
Прошло ещё два с половиною года.
Экзамены, выпуск, приказ и отсчёт.
Погрузка. И душная, злая погода.
И мать за стеклом. И отец. И полёт.
Она тоже там. И стояла в сторонке,
в гражданском, без формы, у самых ворот.
Она не пошла. Блеск на пальце был тонкий.
И он не увидел. И не разберёт.
Отсчёт. И удар. И в глазах всё темно.
И тяжесть на рёбрах. И жутко давило.
А после - минут через двадцать - окно.
И там - вот оно. И его отпустило.
Там не было верха. Там не было дна.
Там всё, что он в книгах читал, - наяву.
Там тёмное держит. И всё. Тишина.
И он это видел. И понял: живу.
И там он и понял: та самая сухость
была не бронёй, а последним трудом.
Не в ней было дело. В нём. В нём была глухость.
И он это понял. Не сразу. Потом.
Она в тот же вечер, в курилке, сдавала
свой самый тяжёлый за годы зачёт.
А он не заметил. Он видел так мало.
Его же экзамен ещё лишь идёт.
Орбита. И дали минуту на связь.
С кем хочешь. Хоть с матерью. Хоть с кем угодно.
Он вызвал её. Не отца. Не таясь.
Её. На полоске. Где ветер. Свободно.
И он ей сказал: - Ты смогла. Отпустила.
Я только сейчас разобрал. - Ну, дурак.
Ты долго же. - Это она пошутила.
И оба смеялись. Легко. Просто так.
И смех этот шёл через тысячи звёзд,
сквозь тёмную массу, где света не видно.
И оба всё приняли. Просто. Всерьёз.
Ей - взлёт. А ему - в темноту. Не обидно.
