Пена
Поля, поля, поля. И третий день
одна и та же жёлтая дорога.
Овец сто двадцать. Пёс. Хлеб в тряпке. Соль.
И сухо так, что даже слепни в тень
ложатся и не жалят. Слава Богу.
Пастух сидит на камне. Смотрит вниз.
Он думает: до балки бы дойти,
там тень, вода. И больше ни о чём.
И это счастье. Только слово это
он не берёт. Оно не по пути.
Она пришла, когда он ел. Босая,
с кувшином, налегке, в простом платке.
И, проходя, травы не приминая,
присела рядом. Пёс лежал в песке
и морды не поднял. А от неё
не молоком, не дымом пахло - солью.
Так пахнет море. А до моря - месяц,
если пешком. Он этого не понял.
- Дай хлеба. - На. - А соль? - Вот соль. - Спасибо.
Она сидела рядом. Не напротив -
рядом. Плечом к плечу. И ела хлеб.
- Ты чья? - Ничья. - Из тех дворов, за горкой?
- Оттуда. - Я тебя не видел. - Видел.
Ты просто не смотрел. Ты на овец
всё смотришь. - Потому что я пастух.
- Пастух. А сам откуда? - Я с горы.
Там ключ и мать. - А мать твоя откуда?
- Из-под горы. - А та гора? - Стоит.
- На чём? - Да на земле. - А что земля?
- Лежит. - На чём? Он рот раскрыл, чтоб дальше
сказать, и не сказал. Овца прошла.
Собака встала, поглядела, села.
Она смеялась. Так смеются девки,
когда парнишка сбился. Не со зла.
- На чём-нибудь. На чём-то же лежит.
На камне, значит. Или на воде.
Так деды говорили: на воде.
- А что под ней? - Опять вода. - А дальше?
- Не знаю. Я пастух. Я не учён.
- Ты знаешь. Ты боишься это знать.
- У всякой птицы есть своё гнездо.
И у лисы - нора под старым корнем.
А ты - куда ты голову кладёшь?
- Да под кустом. В кошаре. На соломе.
- А это где? - Ты снова за своё.
- Я не за то. Я вот к чему веду.
У зверя место есть. У птицы - место.
А ты стоишь и держишься за что?
- За посох. - Посох в землю. А земля?
- Ты хочешь, чтоб я спятил тут, в полях.
Земля стоит. Она всегда стояла.
Мой дед пахал. Мой прадед тут пахал.
И никому не нужно было знать,
на чём она. - И всё-таки ты знаешь.
Он замолчал. Он посмотрел на пса,
на камень, на траву, на это небо,
и вдруг сказал негромко, как себе:
- Так значит, всё висит. И ни на чём.
И поле. И гора. И эти овцы.
И ты. И я. И то, что между нами
сейчас натянуто, как нить, - оно
ведь тоже где-то быть должно. А негде.
И это негде - не снаружи. Нет.
Оно внутри травы. Внутри меня.
Как соль в воде: не видно, а на вкус -
вот тут, во рту. И никуда не деться.
И тут он слышит: где-то там, внутри,
под самым сердцем, треснуло. Не громко.
Так глиняный горшок, когда горит
под ним огонь, а он забыт, - и тонко,
и вдоль, и до конца. И он присел.
- Что это? - Это началось. - Постой.
Она взяла его за руку. Пальцы
холодные, как только что с ключа,
и всё-таки не отпускали. - Кто ты?
- Ты знаешь. - Нет. - Ты знал, когда я села.
Ты знал по соли. Ты не захотел.
- Я на тебя смотрю уже два лета.
Как ты встаёшь. Как ты кладёшь ладонь
на морду псу. Как ты сидишь до света
и ничего не хочешь. Я хочу.
Хочу, чтоб ты был мой. Не так, как мой -
вот этот хлеб, вот этот твой кувшин.
А так, как берег - у воды. Как соль -
в воде. Чтоб вынуть было невозможно.
Чтоб ты не знал, где ты, а где уже
я. Чтобы ты не мог уйти домой,
не уходя при этом от себя.
Он отодвинулся. Не потому,
что не хотел. А потому что понял,
что это не про девку из-за горки.
- Ты кто? - Я та, что вышла из воды,
когда вода вскипела. Я из пены.
- Из пены не выходят. - Я же вышла.
Мне тоже было страшно. Я не вру.
- Постой. Мне завтра гнать до балки. Мать.
Сестра. И пёс. И я тебе не ровня.
Я не готов. Давай не в этот раз.
Давай я просто буду знать и жить.
Она не отпустила. Только тише
сказала, чем до этого: - Не бойся.
Я здесь. Я рядом. Я тебя держу.
Но это не вода в ведре: не выльешь,
и не уйдёшь, и не начнёшь сначала.
Ты сам открыл. И трещина твоя.
Я не могу закрыть. Никто не может.
Я только буду рядом. Вот и всё.
И никому тебя не дам. Ни травам,
ни матери, ни псу, ни этой балке,
ни небу, ни земле, ни тишине.
Вот это и зовут у нас ревнивой
любовью. И другой я не умею.
И тут пошло. Сначала по краям,
как молоко, когда его забудешь
на печке. А потом - по всем углам,
везде. И он вскочил. И побежал.
Куда - он сам не знал. Где есть нора,
гнездо, кошара, что-нибудь. Хоть куст.
Хоть что-нибудь. Хоть яма. Хоть дыра.
Чтоб лечь. Чтоб переждать. Чтоб отпустило.
А сердце било так, что он не слышал
ни ног, ни поля, ни собаки. Только
один комок под горлом. Выше. Выше.
И больше ничего. И он бежал.
И где-то на десятом или сотом
шагу он понял, от кого бежит.
Не от неё. Не от огня. Он сам
бежал от самого себя. А это -
как от воды бежать самой воде.
Нет места без тебя. Ты сам, ты сам
и есть то место. Некуда. И всё.
И ноги кончились. Он лёг. Верней,
упал. На спину. В самую траву.
И было небо. Всё. И только в ней,
в траве, он слышал, как в нём наяву
кипит, выходит, и не остаётся
ни сил, ни страха. Только то, что есть.
А пена - это что? Одни края.
Края, и между ними - пустота.
И он теперь такой. И это - я,
подумал он. И это - не беда.
И он стал улыбаться. Ни с чего.
Не потому, что понял. Просто губы
сами. Как у детей во сне. Так грубо
устроен человек: сперва лицо,
потом уже всё остальное. Он.
Потом сосуд не выдержал. И треск
был тихий, будто кто-то наступил
на скорлупу. И всё. И вышел свет,
который в нём стоял и не светил,
пока он был закрыт и невредим.
Она пришла не сразу. Шла травой,
не торопясь, как ходят по своей
земле, где всё своё. И над водой,
над ним, лежащим, наклонилась. Ей
спешить не надо было. И легла
поверх. Не тяжело. Как одеяло.
Как ляжет на лежащего вода.
И было тихо. И трава молчала.
И стала приближать своё лицо.
Так медленно, что можно было счесть
все капли на висках, и то кольцо
волос, и всё, что в этом взгляде есть.
И он опять хотел бежать. И нет,
остался. И стоял в нём страх. Потом
на место страха, в щель, в его же след,
вошло другое. Как вода - в песок.
Тепло. И то, что кто-то хочет. Не
чего-нибудь. Тебя. Всего. До дна.
И это не беда. И в тишине
он понял, для чего нора нужна
лисе. И для чего гнездо. И где
его. И улыбнулся ей. Не травам.
И, не дождавшись, сам сказал ей тихо,
почти в лицо, как говорят о хлебе:
- Я понял, где. Ты спрашивала, где.
Быть чьим-то. Вот и всё. Вот это - место.
И сам поднял ладони, и её
лицо, как воду, взял двумя руками,
чтобы не расплескать. И притянул
к себе. И сам поцеловал.
