***
Бонни с детства была очень слабой. Веточки-ручки и ножки-тростинки.
Мать Бонни Уллана слыла главной красавицей острова. Большие глаза цвета листьев магнолии, прямой аккуратный нос, яркие, будто очерченные кармином, пухлые губы и густые волосы, уложенные высокой улиткой на темени.
Мать стыдилась своей несуразной худышки перед всеми соседями. Каждый раз перед неизбежным столкновением с кем-то она старалась пошире прикрыть свою дочь пышной юбкой, будто извиняясь перед людьми за то, что та вообще родилась.
У Бонни была белая кожа. Слишком белая для тех, кто живёт на острове.
Она лишь предательски сгорала каждый раз, когда Фумо злился сильнее обычного или когда солнце месяцами дремало на небосводе, не давая потревожить свой сон ни единому облачку.
- Где ты прячешь свою Белую Нитку? - громко глумилась Тари́я, молодая мулатка-соседка из глиняной хижины слева от них.
- Да ты посмотри, как загорели наши ручки и ножки! - Уллана поспешно задирала рукава от марлëвки у дочери до локтей и пыталась убедить, что малышка наслаждается огненным солнцем сполна и, как все, хорошеет в объятиях загара. Бонни готова была в такие моменты утонуть даже в лаве Фумо. Она краснела от стыда и осознания своей полной ничтожности.
С грубой подачи Тарии, за девочкой быстро закрепилось прозвище Белая Нитка.
- Завяжи нас, Белая Нитка! - дразнила её темнокожая малышня, бросая камушки в рыбу, которую чистила Бонни. Девочка злилась. Она вопила, кидала рыбные головы и кишки вслед убегающим и смеющимся ребятишкам.
В десять лет от рождения Тария с друзьями подкинули Бонни к порогу игрушку. Они сколотили муляж из облезлых бамбуковых веток и вкривь-вкось обмотали их белой повязкой. Бонни в ярости разломила чучело на разные части и прорыдала остаток ночи. Ей казалось, она навсегда останется тоньше замшелой коряги в глазах всех поселян.
Бонни сильно стеснялась являться нагой. Днём она ходила по острову медленно, выгибая таз немного назад, будто рисуя себе мнимые накладные окружности. А плавала только ночью в закрытой кустами лагуне, доверяя сестрëнке луне своё тонкое тело.
Иногда девочка воровала у матери остатки льна, часть соломы и перьев от сшитых подушек, и соорудив из них тонкий подъюбник, кое-как прикрепляла на бёдрах под саронгом из батика. Шла по центру гораздо смелей, но боялась, чтобы кто-нибудь невзначай не раскрыл её хитрость, легко шлëпнув по заду своей пятернëй.
Взрослевшие мальчики её не замечали. Им хотелось всех, но не Белую Нитку. Одним девчонкам всегда задирали намотанный каин, других зазывали к себе на вечëрки.
С краю острова, где солнце демонстративно медленно уплывало за горизонт, парни собрали из плетëных бамбуковых матов небольшую веранду. Проëмы между столбами занавесили полосками лыка, чтобы отрезать от посторонних глаз укромные уголки.
Коротали там вечер по-разному. Иной раз на веранде играли в Син Хаму с ракушками, а в другой - запускали по лузам на пляже жердинами камни, помогая последним лучам солнца бодрей уплывать с побережья.
Пока компании развлекались и бегали, любой парень, почти невзначай, мог тащить скороспелку в каморку. Уединившись, он спешно пускал свои руки под блузку и жарко тискал набухшие бугорки. Девчонка для вида кричала, била его по рукам, дёргалась, но не настолько, чтобы вырваться из приятного сильного плена.
Потом уводили за угол другую и так до бесконечности. Нимфетки зрели вокруг не по дням - по часам. А парням было уже не унять ни растущих желаний, ни свою ненасытность.
Девчонки выходили с зажимок довольные, красные, мокрые. Они смотрели на подруг свысока, демонстрируя свою раннюю спелость и значимость.
Всякий раз, видя их, Бонни чуяла странную тяжесть. У неё дико тянуло меж ног и горело. Живот ныл. Он ходил изнутри ходуном, и, казалось, готов был прорваться на свет сквозь открытую нижнюю бухту.
Природа брала своë. Бонни страстно мечтала хоть раз оказаться в каморке с парнями. Она не могла себя более сдерживать. Стала громко и часто смеяться, призывно поднимать запястья ко лбу, проводя пальцами по соломенным волосам. Убегала чаще других в направлении веранды, стараясь быть угнанной кем-то в заветный чулан. Но, сколько бы она ни заводилась, ни падала, нарочно задирая саронги и каины до икр и коленей, её уделом были лишь камни и палки.
Бонни в отчаянии пряталась за самую высокую гору и изводила себя наказаниями. Она по тысяче раз поднимала себя на носочки и опускалась на пяточки, пока не падала ниц от тянущей боли в поверхности бëдер.
Родного отца Бонни не помнила. Мать меняла ухажёров, как рубахи, пока на остров не приехал Алонсо и не запретил ей ходить на прогулки, с кем бы то ни было. Он не женился, но и не подпускал к Уллане никого ближе, чем на длину анаконды.
Фумо взбесился. Он не терпел чужаков. Обычно вулкан извергался спокойно и медленно, обрастая вокруг ненавязчивой тающей дымкой.
Но в ту ночь, как Алонсо уснул в первый раз у Улланы, всех поднял оглушительный огненный взрыв. Из жерла выплеснулась лавина и осела на вышке крутыми нависшими блоками. Потом вулкан ещё долго не утихал. Горячие тонкие струйки текли девять дней и ночей, оставляя на склонах твердеющих замерших змеек. Фумо плакал, но был абсолютно бессилен...
Меж тем Алонсо вëл праздную жизнь. Натаскав с утра несколько бурдюков воды, он валялся в притенëнном гамаке до обеда. Бонни видела, как этот мужчина часами качал себе мышцы, делал жимы и стойки.
Бонни падала так же на руки и пыталась согнуться, удержав на худющих руках массу хилого тела. Выходило коряво, низ касался земли раньше времени, а локти топырились острыми клюками в разные стороны.
Бонни страдала. Утешала её лишь подружка Вирена. Они росли рядом, вместе взрослели и учились работать, вместе чурались отстранëнных селян.
На закате садились на берегу. Они скрещивали и закапывали ноги в горчичный песок и в позе намасте до боли давили ладонь об ладошку, чтобы хоть что-то начинало расти в районе груди...
***
Однажды у Бонни потекло. Она очнулась в кровати и начала, как обычно, вдувать свой живот, чтоб проснуться. Вдруг на выдохе ей показалось, что там что-то промокло. Задрав вверх рубашку, увидела алую лужу. Потрогала пальцем, мазнула, понюхала - кровь.
Побежала немедленно к матери. Та наряжалась у зеркала, меняя ракушечный гребень в улитке.
- Ты повзрослела, Бонита, - спокойно сказала Уллана.
Мать повязала ей тëмный каин поплотнее на бёдра.
- Я буду так и ходить по деревне? - Бонни видела, как, не стесняясь законов природы, проплывала раз в месяц надменная Тария. Она всегда позволяла утечке катиться естественно и оставляла за собой на траве ярко-красные полосы. Никого из селян это давно уже не удивляло.
- Это мерзко, Бонита! Кровить на сорочку, а затем носить её долгих семь дней - ты легко так получишь заразу.
Уллана достала тонкие деревянные палочки, обëрнутые в мягкий лëн.
- Ходи осторожно, меняй, как наполнятся.
Несколько месяцев спустя Бонни приноровилась крепить на бельё мягкие коттексы - свёрнутые во много слоев полотнянки из хлопка, привозимого чужаками...
***
Большую часть территории острова заполнили низменности, перерезанные сетью приземлëнных покатых холмов. Возвышались над сушей лишь три травянистых горы. Одна укрывала остров с севера и служила пристанищем для Фумо.
Из родников, бьющих недалеко от Фумо, брала начало небольшая река и текла по уклону острова с севера на юго-запад.
Спотыкаясь в трëх точках о две южных горы, она превращалась в настоящее чудо природы - пологую водную горку в череде небольших водопадов.
Спады текли вниз со склонов двух гор и, словно связанные в букете, встречались в одном маленьком очаровательном озере.
Водная горка была не так крута, как другие, текла естественно, но очень быстро и мощно. Длиной была локтей в тридцать, а шириной - в размах рук человека.
Парни хватали куски самой старой резины и мчались на ней, как на лодках, в бурлящих потоках.
Много раз они звали с собой и молодок, а во время спусков умудрялись прощупать их прелести, зажимая красавиц покрепче меж бёдер.
Как-то раз Бонни скатилась и с Деми, и с Сансо. Но ни тот, ни другой, не нашли у Белой Нитки того, что искали. Они не преминули прокричать это вслух, сопроводив свои грубые издëвки и грязным словцом, и заливистым гоготом. Девчонки прыснули от смеха, а всех громче хохотала Тария.
***
В тот вечер Вирена ушла с чужеземцем к Фумо. Бонни сидела у водопада одна, вытягивала губы уточкой и делала вид, будто смотрится в зеркало. Высоко поднимала брови, выпучивая глаза. Казалось, она удивляется, непонятно чему и непонятно зачем.
В детстве Уллана пугала дочь: не корчи лицо, Бонита, кто-нибудь стукнет - будешь всю жизнь криворотой.
Бонни любовалась своим мнимым отражением и не заметила, как сзади подошёл человек.
Уну смотрел на неё, замерев. Он рос на острове, но почти никуда не ходил. Его радостью и заботой были море и лодка. Парни звали его поиграть в Байбалаа и в Хаму, но лодка и море всегда были настороже. В одно и то же время, как петухи по утрам, только ежевечерне, зазывали хозяина в далëкие длинные рейсы.
Уну несколько месяцев наблюдал из кустов за Бонитой. Тонкие изящные запястья и узкие щиколотки вызывали в теле приятное шевеление.
Однажды, вернувшись в ночи из заплыва и увидев её без всего под луной, он сидел за иксорой. Бонни плавала, как дельфин, умела нырять и подпрыгивать над бегущей волной. Вода стекала струями с её стройных изгибов, и девушка в спорых умелых движениях казалась ему самой прекрасной ундиной.
Весь пылая в огне, он полночи метался в кровати. Раз пятьсот повернулся налево-направо, но так и не смог снизить градус желания. Он крутился. Пытался уснуть, сбросив Бонни из мыслей и памяти. Щипал и царапал себя, впиваясь в предплечья до синих глубоких следов.
Наконец рука незаметно скользнула под хлопок и начала, ускоряясь, строчить по измученной плоти. Мозг почти отключился. Крепко сжатый кулак суетливо елозил внизу. Через сотню ритмичных движений вулкан разорвало...
Жар ушëл. Вместе с выплеском семени низ отпустило. Уну был успокоен. Всё под простынью стало вдруг мокрым и липким. Но сейчас это было ему абсолютно неважно. Тело Уну впервые познало блаженство физических взрывов...
***
В мечтах он прозвал её Бо. Моя Бо, моя хрупкая куколка Бо.
- Где Бо? - думал он, каждый раз отправляясь на лодке за рыбой.
- Как Бо? - беспокоился, когда власть в тёмном небе забирали свинцовые тучи и посылали угрозы сельчанам в бесконечных раскатах и молниях. С каждым ударом стихии он вздрагивал, но боялся не за себя и не за новое затопление всех хижин на берегу, а за ранимую девочку Бо, дрожащую от страха в одинокой кровати.
***
Бо оглянулась.
Уну стоял позади и не смел шелохнуться. Ветер трепал его длинные кудри. Голова становилась похожа на крышу. На тёмных, почти чёрных мышцах предплечий лежали белые дорожки следов высохшей соли.
Полосу алой ткани он обмотал вокруг талии и пропустил между ног, закрепив край вперёд и назад. Контрастный отрез цвета светлой слоновой кости аккуратно накинул поверх, создав этим самым подобие юбки с запахом.
На ногах прицепил два браслета. Их яркая кожа и медь оттеняли упругость отточенных икр.
- Алоха! - крупные мясистые губы, полуоткрывшись в улыбке, обнажили белизну идеальных зубов. - Ты очень красива.
Бонни оглянулась, не понимая, к кому обращён комплимент.
Теперь она удивилась по-настоящему.
С годами девушка всë более становилась похожей на мать. Ореховые глаза стали сильно темнее и ярче, лицо осунулось и очертилось острыми высокими скулами.
Неизвестно откуда набравшись смелости, Уну подошёл и положил ей в ладошку ракушку. Она походила на маленький кексик, отделанный несколькими слоями розоватых и бежевых юбочек.
Бонни пальцами гладила кексик. Потом попробовала укусить и вдруг рассмеялась! Её страх улетел вместе с бризом, волнующим кудри мужчины.
Она провела большим пальцем по его лбу, тихонько скатилась по носу, коснулась пушка над губами. Уну заглотил её пальчик и нежно пощекотал изнутри языком край фаланги.
Бонни вырвала палец, поднялась на носочки, впилась в его губы. Она никогда прежде не целовалась. Он пах мёдом, полынью, и хотелось ещё и ещё ощутить этот вкус с языка, с его губ и дыханья. "Как легко и как сладко - подумала Бонни. - Почему люди не целуются вечно?"
Уну прижал к себе девушку, убирая за спину отдельные локоны. Его рука соскользнула до талии и упëрлась о кость на бедре.
Бонни вскочила, как будто её укусила змея. Вспомнила вмиг про свою худобу и уродство и помчалась прочь, сверкая голыми пятками в сабо...
***
У родника, что бежал от Фумо, был ещё один выход. Там построил свой дом старожил, именуемый Старостой.
Задолго до появления Бонни мужики обложили этот источник камнями и со всех сторон насыпали горы булыжников. С них струилась вода. Она сначала скапливалась в глубокой чаше, а потом вытекала за край в очень маленький прудик. Он был круглый, повторял форму чаши и был шире её лишь на десять ладоней. И чашу, и прудик закрыли кусочками голубой, слегка глянцевой плитки. Она блестела на солнце и придавала воде невинность, а прудику глубину.
Любой желающий мог черпнуть себе воду для чая, похлёбки и другой бытовой суеты.
Площадку у пруда со всех сторон обнимал манговый сад. Аромат манил к себе жителей острова. Каждый раз, когда луна бывала особенно круглой, старожилы при всех совершали у пруда обряд, чтоб задобрить Фумо. Люди ставили амфоры с чистой водой и, украсив кольцо фонтана отборными фруктами, начинали молитвы и пения.
Петь на острове очень любили. Заводила Рубо мог играть на солонках, свистках, барабанах из тыквы. Иногда умудрялся пиликать на грецких орехах. Он скабрезно шутил, что сыграет на всём, у чего есть отверстие. И поверить бывало легко: всё, чего он касался, рождало приятное уху звучание. Иногда он подолгу скрывался в хибаре с целой кучек ракушек всех форм и размеров и пытался исследовать чудо природного звука.
Его пара друзей, близнецы Афедито и Комо, играли на флейтах.
Рубо сделал на двух цельных кусках из бамбука отверстия для пальцев и надрезал на дудках по два входа для каждой ноздри.
Друзья выступали как трио на фоне фонтана. Их концерт каждый раз не похож был на прежний.
Деды кружили бабулей в объятиях, а
малыши, подражая отцам, чокались чарками с соком папайи.
Все вели хороводы и хулы. Люди покачивались на ветру, как деревья, изображали движение волн в океане или разные чувства: уныние, нежность, тоску или радость.
Вино было главным напитком на острове.
Вино продавали тут сразу же после брожения. Много раз Бонни с мамой давили ногами виноградные капли и шарики или мяли их до чëрной кашицы своими руками.
Вино текло бурной рекой на обрядах и прóводах.
Для большинства оно стало ежедневной рутиной: им начинали обеды и заканчивали ужины даже без приглашённых гостей.
Бездельник Алонсо мог запросто выпить три литра подряд и не вздрогнуть...
***
В тот день у фонтана царило веселье. Диносы с красным и белым вином заполняли подносы. Парни дарили девчонкам цветы, а те посылали им обещания в глазах и улыбках.
Бонни любила сухое вино. Она заполнила килик водой на три четверти. Потом плеснула туда четвертинку напитка. Так разводили на острове все, пока им не исполнилось двадцать.
Девушка двигалась вместе с народом в танцующей сороконожке. По указу ведущего люди клали руки на разные места тем, кто шёл и плясал перед ними.
- На талию! - вдруг скомандовал Рубо, меняя мелодию.
Бонни почувствовала тепло знакомых ладоней чуть выше саронга. Она обернулась и увидела Уну.
Уже несколько дней он пытался поймать её ночью в лагуне. Но Бонни не приходила. Каждый вечер она запирала дверь на кусочек лозы и двигала к выходу набитый тряпьём деревянный сундук. Она очень хотела сорваться к нему! Но это значило бы потерять любовь навсегда. Бонни ненавидела свои кости, что торчали с боков живота. А ноги были такие тонкие, что не смыкались даже в коленках и не бились бедром о бедро, как у пышных красавиц.
Но тело, вопреки очевидному, ныло, скучало, мечтало упасть в эти чёрные руки и качаться маленькой белой пушинкой на его тёмном большом корабле.
Уну не дал ей сказать ни полслова. Он вырвал Бо из тягучей цепочки и, прихватив сосуд красного, потянул девушку за собою на берег.
После череды поцелуев он почувствовал, как Бо всë ещё напряжена.
- Не бойся, хрупышка. Для начала мы просто покурим.
Парень развел там костёр и, сделав глубокую затяжку душицы, накрыл губы Бонни своим крупным горячим ртом.
Крутя языком в районе нёба и глотки, он наполнял её лёгкие насыщенным дымом.
Девушка была изрядно пьяна. Из пустой амфоры вытекали последние капли. В ушах всë ещё гремели напевы Рубо, а мозг прочно забил беспросветный туман.
Поцелуй не кончался. Они дышали то мятой, то коноплëй, то друг другом, разгоняя желание до сумасшествия.
Уну мял её детские груди руками. Рубашка давно уже спала, и соски призывно торчали, как сладкие вишни.
Наказания сделали своё доброе дело. Икры Бонни оформились и просились в ладони. Попка была хоть и маленьким, но очень крепким орешком. А бёдра своими слегка закруглёнными дугами вызывали у Уну изрядный мужской аппетит.
- Я тебе говорил, без накидок ты сильно прекрасней, чем в них?
Слëзы выкатились из глаз.
"Неужели эта невероятная скала и махина разглядела в худой Белой Нитке, какую-то прелесть?"
Уну вновь затянулся и, опрокинув Бонни спиной на песок, впарил ей в рот струю горячего воздуха. Затем, не давая времени дёрнуться или перевернуться, сорвал остатки обмоток и попробовал вкус спелых грудок...
Девушка изнывала от желания, но всё же, собрав остатки рассудка и совести, скинула с себя захватчика и браслеты и, сверкая лодыжками, побежала навстречу зовущей волне.
Уну не торопился. Он дымил в одиночестве и твёрдо знал, чем закончится этот дивный неистовый вечер...
***
С того дня началась эйфория. Уну дожидался девушку после работы, собирал свою лодку и парус, и они отправлялись вперёд, ловя рыбу и счастье.
Не в силах сдерживать радость, Бонни часто делилась с Виреной своими открытиями. Она научилась всему, что могло сделать Уну счастливым. И не было ничего слаще, чем его финальные крики ей в ухо, сопровождавшие каждую маленькую победу природы над разумом...
***
В конце третьей луны Уну сделал ей предложение.
Бонни парила по острову, будто чайка. Весело здоровалась с Афедито, и с Рубо, и даже с ехидной Тарией.
Темнокожая малышня прилипала теперь к Боните с большим интересом. Девушка продавала рыбу изумлëнному чужеземцу - и пела. Давила виноград - и шептала себе под нос. И даже стирая в глинистой яме бельё, умудрялась мурлыкать.
Уллана приготовила на танцы свадебный калазирис, а на церемонию обручения заказала яркое платье с материка.
В назначенное время, на третье утро от новой луны, к Бо домой прибежала Вирена. Сидя в тени на скамейке, они вместе сплели два венка для богини любви Афродиты. Ветки оливы перемежали с виноградными листьями и цветками лимона.
И тут грянул гром среди ясного неба.
- Как же ты хороша! - восхищалась Вирена, прибрав Бонни в волосы лилии и орхидеи. - Хотелось бы и мне нарядиться так пышно для свадьбы...
- Жаль, но тебе не придётся, ведь ты даришь себя чужеземцам, и в селе это знают.
Вирена опешила. Завязался отчаянный спор. Девчонки винили друг друга во лжи и в распутстве. Потом вышли на крик, уже и не слушая, и не слыша друг друга.
Тария побросала корыта с бельём и, наблюдая сквозь заросли, смаковала их грязную жëсткую брань. "Помоги мне испортить венчание белой дрыщихи! "
Уязвлëнная, Вирена прыгала, как обезьяна. Раздавленные цветы летели огрызками с макушки невесты. Оттаскав подругу за космы по кругу, она вцепилась ей в спину ногтями. Расчертила лицо и зашеек и, вхватившись в одежду, выдрала с корнем рукав от роскошного нового платья.
Уллана выбежала из хижины, словно львица. Она взбесилась, увидев дырявый наряд и лохматую дочь, и, с трудом оттащив грубиянку на улицу, ещё долго кидала Вирене вслед оскорбления про неё, её мать и всех членов их дальней родни...
***
Бонни рыдала. Она сняла с себя остатки рванья и упала в кровать. День, который так долго ждала, был досадно испорчен. Слëзы лились рекой, а рыдания сотрясали обнажëнное тонкое тело...
Уну, в белом наряде, украшенный гирляндой цветов, рвался немедленно утешить любимую. Но Уллана велела ему подождать, когда выльется боль. "Счастливы те, у кого горе обмылось горячей слезой", - говорили на острове.
Когда солнце упëрлось в зените, он не выдержал и зашёл. Бонни свернулась калачиком и дремала.
- Моя хрупкая куколка Бо, я пришёл за тобой.
Она приоткрыла глаза и снова упёрлась в подушку.
- Как же я появлюсь так теперь перед всеми?
- Красота не нуждается в украшениях! Даже в ранах ты скрасишь собой самый скромный хитон!
Бонни вновь разрыдалась. Столько лет она боялась узреть лишний раз себя в бликах воды! Столько раз называли её долговязой уродкой!
А теперь слова Уну бальзамом ложились на давние шрамы.
- Надень калазирис, Бонита, я сама заколю тебе в пряди цветы апельсинов, - поддержала жениха Уллана.
Уну вышел во двор. Мать смазала царапины настойкой из водяники и достала приготовленную для Бонни на вечер рубашку. Калазирис был белый, на лямках и с широкой, заложенной крупными складками, оборкой на бёдрах. На шею Уллана повесила вышитое, покрытое сеткой из керамических бус ожерелье.
Резкий контраст кожи жениха и невесты делал их пару удивительной и радовал взор. Уну взял Бонни под руку и провёл до фале.
Оно стояло недалеко от Священного костра. Вместе с братом фале превратили в цветник. По краям цельнокроенной крыши, уложенной листьями пальмы, прикрепили магнолии. Деревянные столбы по углам обмотали вьюнами с жасмином.
Собралось всё село. "Память стирается, точно медная монета". Тело Бонни немного окрепло, и теперь даже самые злые сельчане прикусили свои языки. К Бо привыкли и стали считать за свою.
Пришла и Тария. Будучи перетроганной в самых сладких местах сотни раз удальцами в деревне, она так и была одинока. Мулатка кусала себе губы от ненависти, но ради приличий пыталась изобразить пол-улыбки на унылом лице.
Меж тем Староста обратил молитву к Фумо, горячему защитнику страсти и брака, и велел задобрить его жëлтым рисом и маслом.
Бонни кидала зёрна в огонь, а Уну трижды провëл её возле Священного пламени.
Староста подал им мадхупарку из мёда и творога с перцем:
- Да сменится горечь вашего одиночества сладостью брака и продолжением рода! -
глава надел венки им на головы, и с этого мига их судьба была связана вечно.
Уну повесил Бонни на шею перо орла, а она ему - зубик акулы.
- Не снимая, носите семь дней, чтоб вся жизнь была лёгкой, без бед и напастей!
Рубо заиграл позывные, и под праздничное пение гости выстроились в две длинных колонны. Шествие длилось до дома родителей Уну, где молодые должны были жить, пока не родится малыш.
Там гости встали в один большой круг, обкидав ребят зёрнами гречки и риса. Зазвучали любимые всеми мотивы, потекли развлечения и вина.
***
Среди этого шума и плясок никто не заметил дымок. Земля вокруг Фумо нагрелась и билась тупыми толчками. Волна гнева и вяжущей лавы начинала душить его узкое горло.
Фумо еле сдержался от судорог. Он один только знал, что беда привела к ним корабль. Матросы скинули трап, и светлокожая пара в жилетах, дениме и майках спустилась на сушу.
- Зачем ты притащил меня в дебри, Ренато?
- Ты знаешь же, Конни, мы с тобой лишь молочные брат и сестра. Но никто так, как ты, не поддержит в любой авантюре.
- Но не ты ли твердил, как баран, что ни в жизнь не захочешь жениться?
- За одним исключением, радость! Я всегда мечтал взять в половинки жемчужину вроде тебя.
Конни польщённо раздвинула губы в лукавой улыбке:
- Я хочу поскорее увидеть твою неземную рыбачку!
Ренато задержал взгляд на сестре и живо вспомнил поющую стройную девушку, продавшую ему окуня месяц назад близ причала.
Она была такой же белой, изящной, высокой. Причëсывались они с Конни по-разному, но оттенок волос цвета спелой соломы одинаково ярко светился на солнце. Тон лица и черты его были так идентичны, что если бы одна из них глянула в зеркало, непременно увидала б другую.
Ренато хлопнул себя по нагрудным карманам жилета. С кольтом было на острове всë же спокойнее.
- Я не знаю, сестрёнка, каких передряг приготовили джунгли. Но не быть мне Ренато Макгвайром, если эта малышка не станет моей хоть на вечер!
Вдалеке раздавался глухой перестук барабанов.
Они услышали звуки и пение и, раздвигая ветви прибрежных кустарников, полезли навстречу лесам и судьбе ...
