Серебристые зубры вспахали туман,
мерзлота пробирается с тыла.
И садится на трон ледяной мальчуган,
раньше в этих глазах трепетал махаон,
но стекляшкою «вечность» застыла.
И я еду к нему сто четырнадцать дней
по таёжной нехоженой сказке,
сто четырнадцать дней, и в упряжке моей,
то вдохнуть забывая, то паром хрипя,
топят снег синеокие хаски.
А зачем я тащусь в непролазный дубак —
в этом тайна, а может, неясность,
доверять только стае горячих собак,
в белом царстве безверья и каменных птиц,
и крутить головой, как неясыть.
Ну зачем я кричу, погоняя, «хей-йо!»
и дышу на замёрзшие руки?
Только глупое, глупое сердце моё,
вспоминая, как тот трепетал махаон,
всё стучит: туки-тук, туки-туки.
Ну зачем я спешу, если я не нужна,
и закрыта его дольче вита?
Не жена я ему,
не весна,
не красна,
не была всех правей, не волшебных кровей,
ядовита и не ледовита.
Вот покинет он трон, слово «вечность» бубня,
маргариты холодной пригубит,
обернётся на лай, не узнает меня...
Равнодушно цветы ледяные умрут.
Но из в е ч н о с т и выпадет кубик.
«Ну а в е р н о с т ь, — спрошу, — ты бы выложить мог?»
И дотронусь до нежной руки я.
И собачий вожак у моих ляжет ног,
а глаза его будут — огонь и клинок,
синевой
заслезятся
другие.
