Давным давно произошло это недоразумение,
Но не принять чрез кости сумрачного тления,
Но не понять травы бесчисленного гения
Так правдоподобно выросшего из бдения,
И ничего никто не опроверг,
Лишь скупую слезу в потустороннем сквозняке низверг.
Только копченые окна, да древесно-мясные волокна,
Лежащие осколками размякших стекол
На призрачной горячке оттаявшего солнцепека...
Оставшийся дым растворился в снегу
Молочным туманом в сыром берегу,
Словно заветрившаяся манная каша,
Новый день сединою раскрашен.
Встает некто, шуршащий порывами шинели,
Его лицо, устремленное куда-то, зашивают ели,
Сзади густым провидением сверкает винтовка,
А в чьих-то натруженных пальцах послушно змеится бечевка,
Скрученная к нужному случаю...
Вдруг изменчивая лесостепная полость заливается смехом.
Смех для осеннего озноба не представляет особой помехи,
Но слезают стальным червями проволочные жилы,
Разбухшие энергией, в которой ранее еще не жили.
А вокруг всегда есть чему смеяться:
Игры в ритуальные колядки, мода с бурями справляться,
Все это, как в глазах мушиные крылья,
Оторванные без должного на то насилья,
Без постороннего усилия...
Разлетевшийся на части кварцевый графин
Изрыгает сквозь горло сплошную и верную участь,
Присмотреться если, так то не участь, а парафин,
Лишь оправдание возникшей здесь трескучести...
Что все еще не требовало доказательств
Что и не срывало с веток повторных ругательств.
Но смеется лишь тот, кто остался один
Незнамо где, незнамо зачем, незнамо каким...
Просто бесконечный выстрел в твою приготовленную спину,
Словно жизнь, отброшенная на жесткую перину,
Этот смех пронизывает уши, облака, стены, берега,
Благополучно засеянные черным снегом,
Улицы, наполненные доверху крысиным бегом,
Проваливается сквозь крышку поросшего мхом гроба,
Пока ползет чья-то недоверчивая, но сбитая с курса скоба
И праведное шило застоявшейся в кастрюле реальности,
Призванное на трон ленивой и растолстевшей фатальности.
Скрипит от смеха, да не обновляется резьба,
Но такова на это метафизически убитая судьба...
