Стихи Николая Гумилева

Луна уже покинула утесы,Прозрачным море золотом полно,И пьют друзья на лодке остроносой,Не торопясь, горячее вино. Смотря, как тучи легкие проходятСквозь-лунный столб, что в море отражен,Одни из них мечтательно находят,Что это поезд богдыханских жен; Другие верят — это к рощам раяУходят тени набожных людей;А третьи с ними спорят, утверждая,Что это караваны лебедей.

Эльга, Эльга! — звучало над полями,Где ломали друг другу крестцыС голубыми, свирепыми глазамиИ жилистыми руками молодцы. Ольга, Ольга! — вопили древлянеС волосами желтыми, как медВыцарапывая в раскаленной банеОкровавленными ногтями ход. И за дальними морями чужимиНе уставала звенеть,То же звонкое вызванивая имя,Варяжская сталь в византийскую медь. Все забыл я, что помнил ране,Христианские имена,И твое лишь имя, Ольга, для моей гортаниСлаще самого старого вина. Год за годом все неизбежнейЗапевают в крови века,Опьянен я тяжестью прежнейСкандинавского костяка. Древних ратей воин отсталый,К этой жизни затая вражду,Сумасшедших сводов Валгаллы,Славных битв и пиров я жду. Вижу череп с брагой хмельною,Бычьи розовые хребты,И валькирией надо мною,Ольга, Ольга, кружишь ты.

Однообразные мелькаютВсе с той же болью дни мои,Как будто розы опадаютИ умирают соловьи. Но и она печальна тоже,Мне приказавшая любовь,И под ее атласной кожейБежит отравленная кровь. И если я живу на свете,То лишь из-за одной мечты:Мы оба, как слепые дети,Пойдем на горные хребты, Туда, где бродят только козы,В мир самых белых облаков,Искать увянувшие розыИ слушать мертвых соловьев.

Дремала душа, как слепая,Так пыльные спят зеркала,Но солнечным облаком раяТы в темное сердце вошла. Не знал я, что в сердце так многоСозвездий слепящих таких,Чтоб вымолить счастье у богаДля глаз говорящих твоих. Не знал я, что в сердце так многоСозвучий звенящих таких,Чтоб вымолить счастье у богаДля губ полудетских твоих. И рад я, что сердце богато,Ведь тело твое из огня,Душа твоя дивно крылата,Певучая ты для меня.

Сегодня ты придешь ко мне,Сегодня я пойму,Зачем так странно при лунеОстаться одному. Ты остановишься, бледна,И тихо сбросишь плащ.Не так ли полная лунаВстает из темных чащ? И, околдованный луной,Окованный тобой,Я буду счастлив тишиной,И мраком, и судьбой. Так зверь безрадостных лесов,Почуявший весну,Внимает шороху часовИ смотрит на луну, И тихо крадется в оврагБудить ночные сны,И согласует легкий шагС движением луны. Как он, и я хочу молчать,Тоскуя и любя,С тревогой древнею встречатьМою луну, тебя. Проходит миг, ты не со мной,И снова день и мрак,Но, обожженная луной,Душа хранит твой знак. Соединяющий телаИх разлучает вновь,Но, как луна, всегда светлаПолночная любовь.

Много есть людей, что, полюбив,Мудрые, дома себе возводят,Возле их благословенных нивДети резвые за стадом бродят. А другим — жестокая любовь,Горькие ответы и вопросы,С желчью смешана, кричит их кровь,Слух их жалят злобным звоном осы. А иные любят, как поют,Как поют и дивно торжествуют,В сказочный скрываются приют;А иные любят, как танцуют. Как ты любишь, девушка, ответь,По каким тоскуешь ты истомам?Неужель ты можешь не горетьТайным пламенем, тебе знакомым? Если ты могла явиться мнеМолнией слепительной Господней,И отныне я горю в огне,Вставшем до небес из преисподней?

Лишь черный бархат, на которомЗабыт сияющий алмаз,Сумею я сравнить со взоромЕё почти поющих глаз. Её фарфоровое телоТомит неясной белизной,Как лепесток сирени белойПод умирающей луной. Пусть руки нежно-восковые,Но кровь в них так же горяча,Как перед образом МарииНеугасимая свеча. И вся она легка как птицаОсенней ясною поройУже готовая проститьсяС печальной северной страной

Влюбленные, чья грусть как облака,И нежные, задумчивые леди,Какой дорогой вас ведет тоска,К какой еще неслыханной победеНад чарой вам назначенных наследий?Где вашей вечной грусти и слезамЦелительный предложится бальзам?Где сердце запылает, не сгорая?В какой пустыне явится глазам,Блеснет сиянье розового рая? Вот я нашел, и песнь моя легка,Как память о давно прошедшем бреде,Могучая взяла меня рука,Уже слетел к дрожащей АндромедеПерсей в кольчуге из горящей меди.Пускай вдали пылает лживый храм,Где я теням молился и словам,Привет тебе, о родина святая! Влюбленные, пытайте рок, и вамБлеснет сиянье розового рая.В моей стране спокойная река,В полях и рощах много сладкой снеди,Там аист ловит змей у тростника,И в полдень, пьяны запахом камеди,Кувыркаются рыжие медведи.И в юном мире юноша Адам,Я улыбаюсь птицам и плодам,И знаю я, что вечером, играя,Пройдет Христос-младенец по водам,Блеснет сиянье розового рая.

Тебе, подруга, эту песнь отдам.Я веровал всегда твоим стопам,Когда вела ты, нежа и карая,Ты знала все, ты знала, что и намБлеснет сиянье розового рая.

Еще не раз вы вспомните меняИ весь мой мир волнующий и странный,Нелепый мир из песен и огня,Но меж других единый необманный. Он мог стать вашим тоже и не стал,Его вам было мало или много,Должно быть, плохо я стихи писалИ вас неправедно просил у Бога. Но каждый раз вы склонитесь без силИ скажете: «Я вспоминать не смею.Ведь мир иной меня обворожилПростой и грубой прелестью своею».

Закричал громогласноВ сине-черную соньНа дворе моем красныйИ пернатый огонь. Ветер милый и вольный,Прилетевший с луны,Хлещет дерзко и больноПо щекам тишины. И, вступая на кручи,Молодая заряКормит жадные тучиЯчменем янтаря. В этот час я родился,В этот час и умру,И зато мне не снилсяПуть, ведущий к добру. И уста мои радыЦеловать лишь одну,Ту, с которой не надоУлетать в вышину.

Они спустились до рекиСмотреть на зарево заката.Но серебрились их вискиИ сердце не было крылато.Промчался длинный ряд годов,Годов унынья и печали,Когда ни алых вечеров,Ни звезд они не замечали.Вот все измены прощеныИ позабыты все упреки,О только б слушать плеск волны,Природы мудрые уроки.Как этот ясный водоемНавек отринут самовластье.И быть вдвоем, всегда вдвоемУже не верующим в счастье.А в роще, ладя самострел,Ребенок, брат любимый Мая,На них насмешливо глядел,Их светлых слез не понимая.

С тобой я буду до зари,Наутро я уйдуИскать, где спрятались цари,Лобзавшие звезду. У тех царей лазурный сонЗаткал лучистый взор;Они — заснувший небосклонНад мраморностью гор. Сверкают в золоте лучейИх мантий багрецы,И на сединах их кудрейАлмазные венцы. И их мечи вокруг лежатВ каменьях дорогих,Их чутко гномы сторожатИ не уйдут от них. Но я приду с мечом своим;Владеет им не гном!Я буду вихрем грозовым,И громом, и огнем! Я тайны выпытаю их,Все тайны дивных снов,И заключу в короткий стих,В оправу звонких слов. Промчится день, зажжет закат,Природа будет храм,И я приду, приду назад,К отворенным дверям. С тобою встретим мы зарю,Наутро я уйду,И на прощанье подарюДобытую звезду.

Вы сегодня так красивы,Что вы видели во сне?— Берег, ивыПри луне. А еще? К ночному склонуНе приходят, не любя.— ДездемонуИ себя. Вы глядите так несмело:Кто там был за купой ив?— Был Отелло,Он красив. Был ли он вас двух достоин?Был ли он как лунный свет?— Да, он воинИ поэт. О какой же пел он нынеНеоткрытой красоте?— О пустынеИ мечте. И вы слушали влюбленно,Нежной грусти не тая?— Дездемона,Но не я.

Ты пожалела, ты простилаИ даже руку подала мне,Когда в душе, где смерть бродила,И камня не было на камне. Так победитель благородныйПредоставляет без сомненьяТому, кто был сейчас свободный,И жизнь и даже часть именья. Всё, что бессонными ночамиИз тьмы души я вызвал к свету,Всё, что даровано богамиМне, воину, и мне, поэту, Всё, пред твоей склоняясь властью,Всё дам и ничего не скроюЗа ослепительное счастьеХоть иногда побыть с тобою. Лишь песен не проси ты милых,Таких, как я слагал когда-то,Ты знаешь, я их петь не в силахСкрипучим голосом кастрата. Не накажи меня за этиСлова, не ввергни снова в бездну,—Когда-нибудь при лунном свете,Раб истомленный, я исчезну. Я побегу в пустынном полеЧерез канавы и заборы,Забыв себя и ужас боли,И все условья, договоры. И не узнаешь никогда ты,Чтоб в сердце не вошла тревога,В какой болотине проклятойМоя окончилась дорога.

Я помню ночь, как черную наяду,В морях под знаком Южного Креста.Я плыл на юг; могучих волн громадуВзрывали мощно лопасти винта,И встречные суда, очей отраду,Брала почти мгновенно темнота. О, как я их жалел, как было странноМне думать, что они идут назадИ не остались в бухте необманной,Что Дон-Жуан не встретил Донны Анны,Что гор алмазных не нашел СиндбадИ Вечный Жид несчастней во сто крат. Но проходили месяцы, обратноЯ плыл и увозил клыки слонов,Картины абиссинских мастеров,Меха пантер — мне нравились их пятна —И то, что прежде было непонятно,Презренье к миру и усталость снов. Я молод был, был жаден и уверен,Но дух земли молчал, высокомерен,И умерли слепящие мечты,Как умирают птицы и цветы.Теперь мой голос медлен и размерен,Я знаю, жизнь не удалась… и ты. Ты, для кого искал я на ЛевантеНетленный пурпур королевских мантий,Я проиграл тебя, как ДамаянтиКогда-то проиграл безумный Наль.Взлетели кости, звонкие, как сталь,Упали кости — и была печаль. Сказала ты, задумчивая, строго:«Я верила, любила слишком много,А ухожу, не веря, не любя,И пред лицом всевидящего Бога,Быть может, самое себя губя,Навек я отрекаюсь от тебя». Твоих волос не смел поцеловать я,Ни даже сжать холодных, тонких рук,Я сам себе был гадок, как паук,Меня пугал и мучил каждый звук,И ты ушла, в простом и темном платье,Похожая на древнее распятье. То лето было грозами полно,Жарой и духотою небывалой,Такой, что сразу делалось темноИ сердце биться вдруг переставало,В полях колосья сыпали зерно,И солнце даже в полдень было ало. И в реве человеческой толпы,В гуденье проезжающих орудий,В немолчном зове боевой трубыЯ вдруг услышал песнь моей судьбыИ побежал, куда бежали люди,Покорно повторяя: буди, буди. Солдаты громко пели, и словаНевнятны были, сердце их ловило:«Скорей вперед! Могила, так могила!Нам ложем будет свежая трава,А пологом — зеленая листва,Союзником — архангельская сила». Так сладко эта песнь лилась, маня,Что я пошел, и приняли меня,И дали мне винтовку и коня,И поле, полное врагов могучих,Гудящих грозно бомб и пуль певучих,И небо в молнийных и рдяных тучах. И счастием душа обожженаС тех самых пор; веселием полнаИ ясностью, и мудростью; о БогеСо звездами беседует она,Глас Бога слышит в воинской тревогеИ Божьими зовет свои дороги. Честнейшую честнейших херувим,Славнейшую славнейших серафим,Земных надежд небесное свершеньеОна величит каждое мгновеньеИ чувствует к простым словам своимВниманье, милость и благоволенье. Есть на море пустынном монастырьИз камня белого, золотоглавый,Он озарен немеркнущею славой.Туда б уйти, покинув мир лукавый,Смотреть на ширь воды и неба ширь…В тот золотой и белый монастырь!

Священные плывут и тают ночи,Проносятся эпические дни,И смерти я заглядываю в очи,В зеленые, болотные огни. Она везде — и в зареве пожара,И в темноте, нежданна и близка,То на коне венгерского гусара,А то с ружьем тирольского стрелка. Но прелесть ясная живет в сознанье,Что хрупки так оковы бытия,Как будто женственно всё мирозданье,И управляю им всецело я. Когда промчится вихрь, заплещут воды,Зальются птицы в чаяньи зари,То слышится в гармонии природыМне музыка Ирины Энери. Весь день томясь от непонятной жаждыИ облаков следя крылатый рой,Я думаю: «Карсавина однажды,Как облако, плясала предо мной». А ночью в небе древнем и высокомЯ вижу записи судеб моихИ ведаю, что обо мне, далеком,Звенит Ахматовой сиренный стих. Так не умею думать я о смерти,И всё мне грезятся, как бы во сне,Те женщины, которые бессмертьеМоей души доказывают мне.

И год второй к концу склоняется,Но так же реют знамена,И так же буйно издеваетсяНад нашей мудростью война. Вслед за её крылатым гением,Всегда играющим вничью,С победной музыкой и пениемВойдут войска в столицу. Чью? И сосчитают ли потопленныхВо время трудных переправ,Забытых на полях потоптанных,И громких в летописи слав? Иль зори будущие, ясныеУвидят мир таким, как встарь,Огромные гвоздики красныеИ на гвоздиках спит дикарь; Чудовищ слышны рёвы лирные,Вдруг хлещут бешено дожди,И всё затягивают жирныеСветло-зелёные хвощи. Не всё ль равно? Пусть время катится,Мы поняли тебя, земля!Ты только хмурая привратницаУ входа в Божии Поля.

Франция, на лик твой просветленныйЯ еще, еще раз обернусь,И, как в омут, погружусь, бездонный,В дикую мою, родную Русь. Ты была ей дивною мечтою,Солнцем стольких несравненных лет,Но назвать тебя своей сестрою,Вижу, вижу, было ей не след. Только небо в заревых багрянцахОтразило пролитую кровь,Как во всех твоих республиканцахПробудилось рыцарское вновь. Вышли, кто за что: один — чтоб в мореФлаг трехцветный вольно пробегал,А другой — за дом на косогоре,Где еще ребенком он играл; Тот — чтоб милой в память их разлукиПринесли «Почетный легион»,Этот — так себе, почти от скуки,И средь них отважнейшим был он! Мы собрались, там поклоны клали,Ангелы нам пели с высоты,А бежали — женщин обижали,Пропивали ружья и кресты. Ты прости нам, смрадным и незрячим,До конца униженным, прости!Мы лежим на гноище и плачем,Не желая Божьего пути. В каждом, словно саблей исполина,Надвое душа рассечена,В каждом дьявольская половинаРадуется, что она сильна. Вот, ты кличешь: — «Где сестра Россия,Где она, любимая всегда?»Посмотри наверх: в созвездьи ЗмияЗагорелась новая звезда.

Среди бесчисленных светилЯ вольно выбрал мир наш строгийИ в этом мире полюбилОдни веселые дороги. Когда внезапная тоскаМне тайно в душу проберется,Я вглядываюсь в облака,Пока душа не улыбнется. И если мне порою сонО милой родине приснится,Я непритворно удивлен,Что сердце начинает биться. Ведь это было так давноИ где-то там, за небесами,Куда мне плыть — не все ль равно,И под какими парусами?

Звуки вьются, звуки тают…То по гладкой белой костиРуки девичьи порхают,Словно сказочные гостьи. И одни из них так быстры,Рассыпая звуки-искры,А другие величавы,Вызывая грезы славы. За спиною так ленивоВ вазе нежится сирень,И не грустно, что дождливыйПроплывет неслышно день.

Аддис — Абеба, город роз.На берегу ручьев прозрачных,Небесный див тебя принес,Алмазной, средь ущелий мрачных. Армидин сад… Там пилигримХранит обет любви неясной(Мы все склоняемся пред ним),А розы душны, розы красны. Там смотрит в душу чей-то взор,Отравы полный и обманов,В садах высоких сикомор,Аллеях сумрачных платанов.

Влюбленный принц Диего задремал,И выронил чеканенный бокал,И голову склонил меж блюд на стол,И расстегнул малиновый камзол. И видит он прозрачную струю,А на струе стеклянную ладью,В которой плыть уже давно, давноЕму с его невестой суждено. Вскрываются пространства без конца,И, как два взора, блещут два кольца.Но в дымке уж заметны острова,Где раздадутся тайные слова,И где венками белоснежных розИх обвенчает Иисус Христос. А между тем властитель на негоВперил свой взгляд, где злое торжество.Прикладывают наглые шутыЕму на грудь кровавые цветы,И томная невеста, чуть дрожа,Целует похотливого пажа.

Первая книга ГипербореяВышла на свет, за себя не краснея,Если и будет краснеть вторая,То как Аврора молодая,Красными буквами пламенея,Видом прелестным сердца пленяя.

Когда из темной бездны жизниМой гордый дух летел, прозрев,Звучал на похоронной тризнеПечально-сладостный напев.И в звуках этого напева,На мраморный склоняясь гроб,Лобзали горестные девыМои уста и бледный лоб.И я из светлого эфира,Припомнив радости свои,Опять вернулся в грани мираНа зов тоскующей любви.И я раскинулся цветами,Прозрачным блеском звонких струй,Чтоб ароматными устамиЗемным вернуть их поцелуй.