Поэтическая дуэль: « Но-оо! (конкурсное)» и «ПОСЛЕДНИЙ СНЕГ»

Отца мне не хватает с годами всё больше. Просто не хватает. Не для беседы, не для дела, а так, чтобы был просто рядом. Сидел бы согнувшись на диване, руки сложив как -то по особенному на коленях, и молча смотрел бы в нашу жизнь, не осуждая нас всех. Он никогда никого не осуждал. Отец только работал, много работал... Исподволь, занимаясь нашим воспитанием (пятеро детей: дочка и четыре сына), которое строилось в основном на собственном жизненном примере, он выбирал момент и мимоходом, вроде, как случайно, вставлял небольшие зарисовки о себе:

"Я до войны трудился жестянщиком и каменщиком, и печником. А ещё воевал с февраля 1942 года до самой нашей Великой Победы. Был артиллеристом крупного калибра, 203,6 мм, служил в гаубичном артиллерийском полку большой мощности. Все артиллеристы в нашем расчёте были рукастые. Если долго стоим, то обживаемся крепко со своим хозяйством. Тем более на себе не носить, тракторный тягач всегда под рукой был. У немцев были термосы не индивидуальные, а для доставки и приготовления пищи в походных условиях. То, что показывают в фильмах гофрированные, жестяные, круглые емкости за плечами немецких солдат, вовсе не термосы для пищи, это коробки для противогазов. Так, я выправлял помятые их термосы и мы заправляли их кашей, различной пищей, да и соляркой тоже. Десяток таких вместительных баков у нас всегда с собой были. В некоторых из них замочишь гимнастёрку с хозяйственным мылом и на огонь поставишь, черпаком помешаешь, вот тебе и стиральная машина фронтовая... А из гофрированных жестянок порой я трубы печные для буржуек в землянках монтировал..."

И я вместе с ним вживую представлял эту никому неизвестную страничку войны, и мне хотелось слушать его бесконечно...

Отец улыбаясь, однажды поведал и свою встречу со мной после фронта, вернувшись домой:

" Я ворвался к тебе в больницу, когда тебя уже с залеченными ожогами, 6 -ти летнего, выписывали домой. Прижал тебя к своей щетинистой щеке, мать только боялась: морозный запах сена и табака, да и пороха тоже вскружат тебя сильнее всяких лекарств. Пропах ты у меня фронтовым парфюмом, однако. Посадил тебя перед собой на сани в охапку сена и мы тронулись домой. Сиял ты, словно солнце во всю дорогу. Лошадка бежала весело, фыркая на нашу собачку, которая обгоняя сани, пыталась вглядеться в тебя. Жучка не успела ещё лизнуть в лицо и поэтому мешалась под лошадиными ногами..." "Но-оо!"- звучало привычное периодами. Я запомнил это на всю жизнь, то ли благодаря его воспоминаниям, то ли благодаря яркому впечатлению от встречи. Всё смешалось навек в моей памяти и словно крутится бесконечное кино: отец подгоняет умницу-кобылку, дёргая двумя руками вожжи таким образом, что они слегка хлестали её по широким бокам. Дорога весело извивается в снежных сугробах . Снег скрипит под санями. Зима яркая и морозная! Отец счастливый и сильный. Я сижу впереди и улыбаюсь! "Но-оо!" - кричим мы с отцом вместе! Улыбается лошадка Шурка! Улыбается Жучка! Улыбается мать! Улыбается светлое голубое небо! Впереди отчий дом!

Отца мне не хватает с годами всё больше. Просто не хватает. Не для беседы, не для дела, а так, чтобы был просто рядом, как тогда, счастливым днём в санях... "Но-оо!" - без лишних слов...

Последний снег – как последний шанс – никогда не знаешь что он последний. Привыкаешь что он есть, и будет еще, никуда не денется. Или наоборот, думаешь, да хватит уже, сколько можно – ну надоело, ей-богу! И оказывается, что действительно – хватит. Или не ждешь его уже, думаешь, все, баста! А он вдруг нагрянет нежданно-негаданно… и не знаешь радоваться ему или грустить.

Сегодня ночью шел снег – такой белый, пушистый, чистый-чистый, и не верилось даже, что это он, настолько все уже было по-весеннему. Я смотрела в окно и думала: хорошо снегу, он приходит, не думая о том ждут его или нет, нужен он кому-то или помешает. И мне казалось, что одеяло мое из теплого снега, и подушки - сугробы. И сны мне снились рассыпчатые, некрепкие, кристально-белые, но теплые…

А потом пришла боль и вывернула меня из сна наизнанку, дальше я просто лежала и думала обо всем на свете. Я представляла как усну и не проснусь. Хорошо бы чтобы тогда был снег. Болело все сильнее, но надо было терпеть. Мама опять сегодня на работе, а дедушка боится делать мне уколы. И в больницу не отдает меня – говорит: «Знаю я ваше «на время», заберете ребенка, и больше я ее не увижу! Не дам!»

Мне опять стало очень страшно. Что со мной будет? Кто со мной будет? Я увижу боженьку… Но будет ли у него время играть со мной, как это делает дедушка? Увижу ли я еще маму? И когда мои волосы отрастут – а мама говорит, что это обязательно произойдет – кто будет расчесывать меня и делать красивые прически?

Снег все шел и шел, и куст за окном превратился в огромный сугроб. Мне вдруг ужасно захотелось нырнуть в него. Надо завтра попросить дедушку достать санки. А вдруг завтра утром снег растает? Ведь уже апрель!

Я села в кровати и опустила ноги на холодный пол. Тапочки опять куда-то убежали. Прошлепав босыми пятками в дедушкину комнату, я на цыпочках подошла к его кровати и тихо позвала «Деда!», но мой голос потерялся в его храпе. «Дедууууль!» Я потянула за край одеяла. Дед быстро сел в кровати.

- Что случилось? Анютка, ты? Тебе плохо?

- Я, дедуль. Болит опять.

- Ох, беда…

Дед бережно посадил меня к себе на колено и погладил по колючей голове.

- Дедуль, там снег идет. Давай достанем санки!

- Утром обязательно, Анютка. А сейчас ночь, спать надо. Давай я тебе таблетку дам волшебную?

- Не хочу я таблетку! Снег может растаять к утру! Пожалуйста, дедуль, давай сейчас пойдем кататься, ну, понимаешь, может это последний шанс! …

Неба не было видно из-за снега. Большие пушистые хлопья медленно падали вокруг, но, когда санки ехали с горки, снег разгонялся и бежал мимо так быстро, что я не успевала его ловить. Дедушка брел по колено в вязком и рыхлом снегу, с усилием затаскивая санки на горку снова и снова. А я верила, что боженька очень на него похож. И с ним мне будет хорошо… как сейчас…