Ещё о моих стихах

Игорь Бондаревский, не понимаю, почему "этот народ" начинает относиться как-то не так к стихам "настоящих поэтов". Если под настоящими поэтами понимать классиков, вроде Блока, так к ним отношение и сформировано (независимо от того, любит условный имярек стихи Блока или нет, Блок уже занял своё место в русской поэзии), а насчёт современных авторов, так, как известно, время всех расставит по своим местам. И что с того, что какого-то "настоящего поэта" его современники второго, третьего и одиннадцатого ряда недостаточно чтили при жизни? –– а кого они достаточно чтили? может быть, Мандельштама? или Цветаеву? зато другим досталось за себя и за того парня, Евтушенко, например. И это ещё до Интернета, хотя Евтушенко не так давно ушёл от нас, уже вполне в интернетные годы. Это очень тонкий вопрос –– настоящесть поэта. Подозреваю, что он очень сильно завязан на внутреннее ощущение, очень многие чувствуют себя следующим после Пушкина или Есенина, мол, в сердце такое горит, такое ощущается, ну, вот совершенно как у них! у больших! Но большими делает не ощущение внутри, а тексты. Совершенно неважно, с горячим сердцем или холодным носом что-то написано, важно, как оно воспринимается другими и чего на самом деле стоит. Для этого, как ни странно, но нужно время. Даже если основное видно и при жизни автора, но сиюминутное часто экранирует, да и хорошо бы отделить личность от текстов. Смерть с посмертием и отделяют. "Настоящий поэт пишет потому, что не может не писать" –– не соглашусь. Я не писала 12 лет, и это было мучительным состоянием и организма, и личности. Если послушать и поверить Воденникову (а причин не верить нет), то стихи от него ушли. Пару лет назад заглянули, он написал пару стихотворений, и снова ушли. Он пишет эссе, они весьма поэтичны по сути своей. Просто гула, с которым к нему приходили раньше стихи, нет. Когда я не писала стихов (но всё-таки были моменты, когда в этом беспросветном в целом 12-тилетнем периоде случались прогалы, и что-то приходило), это было ощущение сухости внутри, при этом техника никуда не девалась, и на ней одной можно было писать, но это не то. Настоящий ли я поэт? А пёс его знает –– да это и не важно. Насчёт писания в стол –– я сочиняю стихи с пяти с половиной лет, и это не просто детский лепет в рифму, я в самый первый момент этого дела почувствовала особенное состояние, которое с тех пор меня не покидает, когда я пишу стихи. До 25-ти лет я писала в стол, будучи уверенной, что надо писать до смерти, перед смертью собрать свой архив, привести в порядок, довести все стихи до ума и передать кому-то –– если оно того стоит, пусть опубликуют другие. Я не показала свои стихи даже Гене Жукову, хотя имела такие возможности. Так что, в этом смысле была достаточно радикальным автором. И, когда после первых бумажных публикаций, я захотела иметь место, где мои стихи будет лежать в том виде, в котором я, автор, хочу их видеть, я пришла в сеть. С тех пор все мои бумажные публикации (кроме публикаций на иностранных языках) образовывались из сетевых. Более того, сеть стала катализатором чтения современников, что было для меня в Китае практически безальтернативно в 90-е годы, не говоря уже о том, что сам феномен бумаги стал практически полностью додатком к сети с середины нулевых. Так вот, о писании в стол –– если верить Вернадскому, то существует ноосфера, которую с появлением сети, мы ощущаем физически, поэтому нет нужды писать в стол –– стихи могут быть сколь угодно несовершенными, но они могут так или иначе отразить время, да и поспособствовать связности пространства. Те поэты-дилетанты-любители, которых всегда было много больше, чем поэтов известных, сейчас просто имеют возможность публикации и начальные условия наравне со всеми –– а дальше, как бог даст. В конце-концов, поэтов редко читают те, кто сам не пишет стихов и не имеет склонности к тому. Так что, хотя бы с этой точки зрения пусть будут всякие.