Влад Южаков

Малая Конюшенная. Стою и наслаждаюсь запахом кофе.

- Марина Владимировна, здравствуйте.

- Здравствуйте, Валентина Андреевна, давно Вас видно не было.

- Слушайте, очень занята: совет ветеранов, собрание ЖКХа, выставка в Эрарте... Айда кофе пить?

- Валентина Андреевна, я ещё не заработала на «Скуратов»

- Вы самый неуспешный еврей на моей памяти. Идемте, угощу вашим любимым капучино.

- Вот вы знаете, Валентина Андреевна? А я вот соглашусь! Пойдёмте.

Стройная, решительная и всегда с ироничной улыбкой.

- Мне было десять, когда началась блокада. Мы тогда на Большой Конюшке жили семьей. Я, мама и папа. Папа был конным милиционером. Его забрали в 37-м. В 41-м мама плакала и просила, чтоб ее в Ленинграде оставили. Говорила, что не может меня маленькую одну бросить. Ей ответили, что именно для этого и созданы государством детдома. Мама ушла на фронт. Через месяц в детдом пришла мамина сестра и забрала меня в коммуналку на Казанскую. Однажды мне дали карточки и отправили за хлебом на Большую Конюшку. Шла, вспоминала запах пышечных и так завспоминалась, что упала в обморок. Помню, как моя тетка несла меня на руках домой и обещала высечь... когда я оживу. Самое страшное - это приближающийся звук бомбардировщиков Звук ужаса и смерти. Нам в бомбоубежище бежать, а младший двоюродный брат, услышав звук, писался и стоял, как вкопанный. Помню, как тетка отдирала со стены лепнину с ангелами, замачивала ее в ведре и кормила нас с братом этим клейстером. Помню, как в 45-м весной шёл снег, а в коридоре я услышала мамин голос.

Мы вернулись домой.

Помню, как в 47-м я, спускаясь по лестнице, пела оперным голосом, а эхо разносилось по парадной. Внизу у двери меня схватили за плечи и ладонью закрыли рот. Рука пахла махоркой и рыбой. Испугалась очень сильно, не передать ужас. А человек говорит: «Тихо, Люшечка. Мама с кем живет? У тебя есть папа?» Вырвалась. Бежала вверх по лестнице и кричала: «Мама! Папа пришёл!»

А потом началась жизнь. В 52-м у меня уже брат родился.

А дальше вы знаете.