Издать сборник стихов

Тропический Беккет: «38 попугаев»

Тропический Беккет: «38 попугаев»
Главный советский экзистенциально-постмодернистский манифест, опередивший время и задающий рамки канона
Кукольный цикл Григория Остера и Ивана Уфимцева — это не просто детская анимация, а рафинированная драма абсурда, разыгранная в лишенном времени и топографии пространстве, прямо напоминающем подмостки Сэмюэля Беккета или пьесы Эжена Ионеско.
 
Текст Остера — это многослойная интеллектуальная конструкция, где дети видят забавную кукольную возню, а взрослые — глубокую, почти хирургическую иронию над языком, наукой и социальными институтами человечества.
Сюрреалистический павильон и декорации кислотного трипа
Первое, что фиксирует современная оптика, — подчеркнутая искусственность и стерилизация кадра. Здесь нет буйной биологической жизни диких джунглей. Персонажи помещены в бутафорское пространство с плоскими бумажно-поролоновыми стеблями, условными пастельными пальмами и монохромным песком.
 
Это не дикая природа, а декорации сюрреалистического сна или метафизическая лаборатория бытия, полностью отрезанная от истории, политики и социалки. В кадре нет нормальной тени, нет укрытия, нет прошлого — есть только четыре изолированных сознания, брошенных в этот желто-голубой вакуум без их согласия.
Четыре аватара позднемодернистского невроза
Вселенная цикла держится на строго выверенной антропологической матрице. Герои лишены биологических инстинктов и превращены в чистые мыслящие субстанции (Res cogitans):
 
Попугай (Радикальный интеллектуал-постмодернист / Деконструктивист): Создатель перформативных смыслов. Он конструирует реальности из ничего, жонглирует терминами, придумывает правила и манипулирует языком, чтобы избегать экзистенциальной паники за счет непрерывной суеты.
 
Удав (Философ-феноменолог / Меланхолик): Вечно погружен в рефлексию, физическую тяжесть бытия и сплит. Он единственный по-настоящему чувствует бремя собственного телесного существования («Где у меня голова, а где хвост?»).
 
Мартышка (Чистый эмпирик / Дионисийский актор): Ей нужно все потрогать, съесть или почувствовать телесно. Она преодолевает пустоту через гиперактивность и физический праксис, а чистые абстракции её пугают.
 
Слонёнок (Традиционалист / Невротичный бюрократ): Воспитан на «старых истинах» и этикете. Пытается спастись от хаоса через судорожную вежливость и формальную логику, но его постоянно парализует страх нарушить невидимые социальные правила («Извините, но а что, если...»).
Посерийная деконструкция: от релятивизма до симулякров
«38 попугаев»: Кризис релятивизма и относительность мер
Главный манифест о том, что объективной физической меры не существует, а весь наш мир — это вопрос выбранного фрейма.
 
Когда Удав пытается узнать свой рост, сухая метрическая система пасует. Введение релятивистских измерителей (мартышек, слонят, попугаев) приводит к победе языкового конструктивизма. Знаменитый вердикт «А в попугаях-то я гораздо длиннее!» — это абсолютный триумф субъективного восприятия: герой выбирает ту лингвистическую реальность, в которой его эго чувствует себя комфортнее. Означающее полностью побеждает означаемое.
 
 
«Привет Мартышке»: Симулякры Бодрийяра и возвращение к телесности
Серия о том, как знак отделяется от значения и начинает жить собственной жизнью.
 
Удав передает Мартышке «привет». Попугай его «доносит», но Мартышка не может его «взять», сталкиваясь с кризисом репрезентации: язык создал сущность, но органы чувств не могут её зафиксировать. «Привет» становится чистым симулякром — копией, не имеющей оригинала в физическом мире. И только когда Удав просто обнимает Мартышку («Вот теперь я его чувствую!»), происходит деконструкция бестелесного знака и спасительное возвращение к эмпирическому «Реальному».
 
 
«Куда идёт слонёнок»: Крах телеологии и фикция смысла
Жестокая ирония над человеческой потребностью приписывать рациональную цель (telos) любому действию.
 
Слонёнок просто гуляет. Общество в лице Попугая и Мартышки не способно вынести чистое бытие-в-себе и требует от него «социально одобряемого» маршрута. Прогулка без цели воспринимается как угроза порядку. Когда Слонёнок под давлением формулирует бессмысленную автологию («Я иду... отсюда туда!»), окружающие успокаиваются. Фикция смысла побеждает хаос.
 
 
«Зарядка для хвоста»: Лакановский рефрейминг и телесный дискурс
Принятие себя и дефрагментация тела через смену лингвистической рамки.
 
Удав переживает комплекс неполноценности, так как его тело не вписывается в общепринятый «дискурс зарядки», требующий рук и ног. Однако Попугай совершает чисто терапевтический акт по Лакану: он переименовывает реальность («Удав — это один сплошной хвост»). Как только меняется языковая оптическая рамка, Удав мгновенно обретает внутреннюю силу и преодолевает телесный кризис.
 
 
«Великое закрытие»: Ризома, отмена гравитации и приход «Реального»
Апофеозом этого философского цикла становится серия «Великое закрытие». Попугай решает, что раз закон природы (гравитация) приносит дискомфорт Мартышке, его можно не просто критиковать, а «закрыть» — отменить административным решением или голосованием.
 
В этой точке авторы подмечают главные пороки радикального постструктуризма и бюрократического мышления:
Бюрократизация Вселенной: Герои искренне верят, что мироздание работает по правилам партийных заседаний, а физический закон можно отменить указом.
Телесный ассамбляж и Ризома по Делёзу: В попытке отменить физику герои теряют пространственную структуру и буквально схлопываются в бесформенный ком материи. Это чистейшее «Тело без органов» по Делёзу и Гваттари: границы субъектов стираются, ноги Попугая бессильно торчат вверх, а перевернутый Слонёнок в очках демонстрирует абсолютную беспомощность академического интеллекта перед лицом энтропии.
Торжество «Реального»: Постмодернистская ирония замыкается в финале, когда кокосовый орех все равно прилетает Удаву прямо в купол. Можно сколько угодно объявлять объективную reality «вредной» или «устаревшей», но гравитации абсолютно всё равно на лингвистические игры — она продолжает ронять кокосы с ускорением 9.8 м/с2.
Метафизический итог: Липовый вакуум и проклятие диалога
«38 попугаев» — это сатира на попытки человечества измерить непостижимый мир с помощью неадекватного инструментария: языка, условных линейка-попугаев и выдуманных правил этикета. Вселенная абсурдна, джунгли пусты, а мы просто пытаемся измерить свою длину в попугаях, чтобы хоть как-то зафиксировать факт собственного существования.
 
Это чистейшая хайдеггеровская «заброшенность» (Geworfenheit), только отлитая в кукольном пластике.
 
Самый циничный трюк Уфимцева и Остера в том, что они лишили своих героев даже базового комфорта безысходности. В классическом экзистенциализме у человека есть хотя бы физический мир — камни Сизифа, кафе «Де Маго», парижский дождь.
 
А у этой четверки нет вообще ничего. Их вышвырнули в абсолютно стерильный лимонно-желтый вакуум, где нет даже банальной тени от пальмы. У них нет прошлого, нет семей, нет биологических потребностей — Удав не пытается съесть Мартышку, а Попугай не ищет зерно. Они лишены даже права на физиологическое спасение.
 
Они обречены на вечную коммуникацию. Замкнуты в проклятии диалога, где единственная форма выживания — это бесконечная генерация смыслов из ничего: измерить себя в попугаях, передать несуществующий привет, придумать «зарядку для хвоста», лишь бы не замолчать и не встретиться лицом к лицу с этой жёлтой пустотой.
 
Сартр писал, что «Ад — это другие». Но в «38 попугаев» ад гораздо изящнее: Ад — это отсутствие альтернативы этим другим. Из кадра нельзя уйти, потому что за его пределами нет даже жёлтого поролона — только студийные софиты и слепое небытие.
 
 
Миронов Андрей
Миронов Андрей 
Мой аккаунт на HP https://hellopoetry.com/@mupohob666/popularЦикл новости на ридеро:https://ridero.…
201стихов6читателей
Отзывы
Попытка постмодернистского прочтения детских мультфильмов, стремление отыскать в них следы делезовских, батаевских, агамбеновских и прочих бодрийяровских философем и антропологем - это болезнь европоцентричного мышления, увязшего в деконструктивных девиациях европейской философии второй половины 20-го века. От этого интеллектуального онанизма есть лишь одно действенное лекарство, рекомендуемое для ежедневного приема до достижения полного кайроса, катарсиса и просветления: метамодерн.
Илья, Это красивый, но запоздалый диагноз. Финал эссе — это и есть метамодернистский крах постструктуризма перед лицом падения кокоса. Объявлять метамодерн «лекарством» в комментариях к тексту, где постмодернистские языковые игры разбиваются о суровую гравитацию, падая на голову несчастным сущностям, — это осцилляция между невнимательным чтением и новой искренностью, что очевидно даже без отсылок к классикам.
Андрей, метамодерн - это вовсе не долгожданное столкновение с непознаваемой и невыразимой реальностью, это не возврат к апофатике экзистенции из катафатики языковых игр, и тем более не еще одна целительная инъекция абсурда (Беккет). Метамодерн это священная осцилляция между искренностью и шуткой, словом и вещью, человеком и звездой, которая, подобно шагам из "Игры в классики" Кортасара, устремлена к трансценденции, при этом никогда её не касаясь. Если взять аналогию из Хайдеггера ("Письмо о гуманизме"), то метамодерн - это поиск сингулярностей в измерении "бытия", открывающих просвет в измерение "священного", но такой поиск, который идет как бы в шутку, намеком, по касательной, косвенно, используя "постмодернистские уловки" и ориентируясь скорее не на дискурс, а на ностальгию.
Илья, под видом метамодерна вы сейчас так красиво описали обычный немецкий романтизм XIX века с его тоской по недостижимому идеалу, что где-то в гробу улыбнулся Новалис. Перевод метамодернистской осцилляции в категорию «священного порыва к звездам» — это прекрасная поэзия, но джунглям Остера абсолютно всё равно, под каким соусом — апофатическим или кортасаровским — в них прилетает кокос. Впрочем, когда в дискуссии о детском мультике появляются «апофатика экзистенции» и «священная осцилляция между человеком и звездой», сам Попугай, несмотря на то, что он радикальный интеллектуал-постмодернист, тихо курит в сторонке. Вы победили в номинации «Самый поэтичный сдвиг ворот», снимаю шляпу.
Dr.Aeditumus 31.10.2026
Андрей, оставаясь в лингвистическом дискурсе уйти от интеллектуального онанизма (упомянутого выше) вряд ли у кого-то получится)) Это я к тому, что для Отцов допуском к учительному слову служила практика безмолвия. Однако очистительное плетение циновок и корзин без утешительного плетения словес ноша для нашего времени, боюсь, неподъёмная))
Dr.Aeditumus, точно и по существу. Мы воздвигаем бесконечно сложные речевые конструкции, утратив понимание того, что слово, не выросшее из дела — пустое. А любое плетение стало невозможным без плетения словес, не гарантируя при этом, какого-либо результата.