Елена Ифтеду

Служебный корпус Мраморного дворца ( флигель), сооружённый в 1780-1788 годах по проекту П. Егорова, был перестроен А. Брюлловым в 1840-ых и стал из двухэтажного четырёхэтажным. После Февральской революции здесь располагался аппарат уполномоченного Наркомпроса, потом Академия материальной культуры, а после того, как Ахматова съехала отсюда, в 30-х здесь открылся Рабочий литературный институт.

Спичек в городе, когда Ахматова жила здесь, в Мраморном, не было. А она курила тогда, и очень много курил ее новый муж - Шилейко.

До 1926 года она попеременно жила то здесь, то в Шереметевском дворце, то на Неве. Тут же, во флигеле Мраморного дворца (Миллионная, 5), было общежитие ученых, где Шилейко, ассириолог, знаток древних языков и поэт, женившийся на Ахматовой, получил две комнатки - "одно окно на Суворова, другое на Марсово поле". Третьим был "безукоризненно воспитанный" сенбернар Тап. Тонкие руки Ахматовой с трудом удерживали его, когда к ним приходили. Вход был из подворотни, откуда шла на второй этаж лестница, сохранившая и ныне следы золотой роскоши. Тем резче был контраст с бытом, с мужем ее, которого мало кто признавал. Позже и она назовет это замужество "мрачным недоразумением". А тогда женитьба "горбоносого ассириолога" удивила Блока, Кузмина, Чуковского. Гумилев прямо сказал: "Я плохой муж: Но Шилейко... катастрофа, а не муж".

Пройти в квартиру к Ахматовой и Шилейко можно было с Марсова, под арку. Мария Шкапская записала, как легче всего найти квартиру Ахматовой: «Войти с Миллионной в бывший Мраморный дворец и спросить у играющих во дворе детей – где живет собака Тапа». Из подворотни шла наверх лестница, которая и по сей день хранит следы былой роскоши. Тем разительней, видимо, был контраст с бытом, который окружал ее здесь. Да и с чудаковатым мужем. Шилейко, а полное имя его было Вольдемар-Георг-Анна-Мария, был по-своему гениален. Она восхищалась им и жизнь с ним рассматривала чуть ли не как великое служение великому ученому (неделями до четырех утра, при всей ненависти к процессу писания, записывала под его диктовку его же переводы). Он знал, говорят, пятьдесят два языка. Амбиции были те еще – семейные: отец Шилейко, польский католик, мечтал, что сын станет кардиналом, А он стал фантастическим ученым. Про него довольно взыскательный ученый М.В.Никольский уже тогда напишет академику П.К.Коковцову: «У нас восходит новое светило в лице Шилейко…"

«Заживо разлагаюсь, -смеялась в Мраморном дворце, – пора на Смоленское». И даже скажет: «Так хочется умереть!.. Когда подумаю об этом, такой веселой делаюсь!..»  И вырвутся у нее потом слова про замужество с Шилейко: «К нему я сама пошла… Чувствовала себя такой черной, думала, очищение будет…»

Здесь, в Мраморном дворце, будучи замужем за Шилейко, начнёт сразу три романа.

Оба не только расстанутся здесь друг с другом, но здесь же встретят и новых своих возлюбленных. Шилейко – москвичку, остановившуюся в Мраморном у его соседа-искусствоведа, «графинюшку», как ласково будет называть ее в письмах, Веру Андрееву, а Ахматова – и будущего третьего мужа своего, Николая Пунина, при встрече с которым упадет в обморок, – поэта, поклонника Гумилева, путешественника и альпиниста, который еще при жизни ее назовет именем Ахматовой, правда в зашифрованном виде, одну из вершин самого Памира…

Сейчас в двух угловых комнатках, где они обитали, какая-то контора. Равнодушные лампы дневного света, громоздкие казенные столы, компьютеры, какие–то железные шкафы и шкафчики. Стены те же, подоконники, какие были тогда, да вид за окнами.

Где-то тут стояло ее трюмо с «овальными венецианскими зеркалами», высокий комод «с наставленным на нем фарфором», узкая этажерка. Когда в 1929-м она вывозила отсюда эту мебель, то какой-то прохожий, идя мимо составленного на улице скарба, бросил презрительно: «Тоже, имущество называется!» А в комнате Шилейко стоял большой стол, над которым висела единственная лампочка без абажура, да у наружной стены – ветхий, с торчащими пружинами диван. Но все устилали десятки старинных книг, раскрытых на нужных страницах, – ногу некуда было поставить. Лишь узенькая дорожка между «ассирийскими фолиантами» вела к двери в комнату жены…

В 1919-м, вспоминала Ахматова, жили бедно, без посуды, в холоде. Ни уборной, ни водопровода в квартире не было. Электричество даже в 1924-м давали гораздо позднее того, как стемнеет. Столовая была шесть шагов на шесть, передняя – четыре на два. Что еще? Деревянная перегородка выделяла из столовой еще и кухню. На «кухне» готовить было решительно нечего. Она говорила: «Три года голода. Владимир Казимирович был болен. Он безо всего мог обходиться, но только не без чая и курева. Еду мы варили редко – нечего было и не в чем… Мне самой приходилось и топить печи, и стоять в очередях за провизией». Более того, теперь, «по разнарядке», Ахматова рыла окопы у Литейного моста да из вонючего мешка продавала на случайном базаре ржавую селедку, которую выдавали литераторам «на прокорм».

Отсюда Ахматова перевезла вещи в 1929 году. Бюро, два кресла, трюмо, столик, буфетик со стеклом. Вся эта мебель была из дореволюционной квартиры Судейкиных, когда они жили то ли в доме Адамини, то ли по новому уже адресу (Разъезжая, 16/18). И двуспальная кровать «с историей». Кровать короче обычной, и Ахматова могла лежать на ней только наискосок, потому что Олечка Судейкина, расставшись с Сергеем Судейкиным, получив от него и эту кровать, и всю их совместную «стотысячную обстановку» (так не без некоторой злости скажет потом новая жена Судейкина!), став женой композитора Артура Лурье, самолично отпилит от кровати кусок - не помещалась в какую-то нишу уже их с Лурье новой квартиры. Лурье рассвирепел и купил новую кровать. А “отпиленная” перешла к Ахматовой.

 

 

Компиляция. По книгам

"Ленинград" М. Иогансен, В. Лисовский,

"Прогулки по Серебряному веку. Санкт-Петербург" В. Недошивин.