Dr.Aeditumus

41. «…сущностью греха является забвение Бога, а сущностью воздушных мытарств является бесконечное движение по суживающейся спирали к точке подлинной смерти. Умереть не так просто, как это кажется.

В.Пелевин. Вести из Непала.

Это движение – в пространстве и времени, или в «сфере» мысленно-духовной? «Спираль» - это проекция явления (факта, события, реалии) духовного бытия на сознание? Или на материальный континуум? И как понимать «бесконечное движение» в той бытийной реальности (мысленно-духовной), которая сама по себе и есть бесконечное движение. А точка? Это место? Или понятие? Или состояние разумной сущности? Всё, что говорится о сверхчувственном, невещественном бытии, имеет лишь символическое значение, ибо слова имеют свои предикаты только в мiре вещей и явлений чувственных и как понятия адекватны и содержательны исключительно в парадигмах и дискурсах коррелирующего с ним (с этим видимым мiром) гносиса. Но для ума, имеющего опыт духовных созерцаний, сказанное Пелевиным вполне внятно, ибо то, что мысль обнаруживает в чистом созерцании, уясняется разумом, или открывает в разуме некоторые структурные элементы, или матрицы мышления, для которых подобные описания могут считаться наиболее адекватными и применимыми для вербального (ментального) общения с «посвященными» и даже, в какой-то степени с профанами. Однако всегда общение (тем паче по поводу реальностей духовного плана) на ментальном и психологическом уровне будет оставаться отягощённым соответствующей оппонентам (субъектам общения: sic! Каждый не понимает по своему.) степенью непонимания, ибо подлинной адекватности достигают одни лишь умы, благодатью вошедшие в единение с Божественным Духом. Святой Божий Дух – вот единственное «место» истинного взаимопонимания (духовного общения) существ, одаренных тварным разумом, место всеобщей подлинной адекватности.

17 декабря 2014, ППК.

 

42. Чарлз Буковски. Из Дневника последних лет… ЗАМЕТКИ ЧИТАТЕЛЯ Андрея Л. Храмушина (расширенная версия)

 

1. «Минуты ожидания [между забегами] превращают жизнь в пустоту».

Таково действие страстей. Страсти, это они превращают жизнь в пустоту, – странную пустоту, состоящую из вожделений и страхов, не похожую на пустоту и звездную пыль космических пространств, высасывающих дыхание жизни из чуждых им существ, но этим же с ними и схожая, – ибо вся жизнь становится ожиданием. Ожиданием экстатического пароксизма, на краткий миг беспамятства избавляющего от страха и утоляющего пламя вожделений. Мгновение удовольствия, удовлетворения страсти, и вновь часы, дни и недели ожидания. Ожидание иссушает ум, изнуряет душу. Время ожидания – лихорадочное возбуждение сферы душевной патологии, предвкушение встречи с предметом страсти, трепет сомнения – исполнится или нет? Никаких мыслей и чувств, кроме захваченных страстью в позорный плен. Никаких желаний, кроме одного, намертво зафиксированного порочным навыком. Гибернация всего живого, кроме самого болезненного, разъедаемого грехом, бичуемого соблазном… Стыд, немощь, отвращение, страх. Неутолимая жажда и леденящий страх снова и снова оставаться в этой лютой неутолённости, неутолимости. «Моя душа в опасности. Всегда была». Блюдите, яко опасно ходите, ибо дни лукавы суть… Время необратимо, невосполнимо, оно – плата за все наши приобретения и потери. Время ожидания – жизнь, вылитая на раскаленный песок энтропии. Впустую растраченное время – погубленная жизнь, потерянная вечность. Пепел отчаяния осыпает сонную душу, томимую ожиданием. Это омраченная совесть опаляется неистребимо тлеющим в забвении ведением Истины.

2. Лучший человек на земле — тот, кто вознаграждает меня своим отсутствием. Парадоксально, но эту фразу мог бы от сердца произнести и самый заплесневелый мизантроп, и убеждённый альтруист, и смиренный святой, вкладывая в одну и ту же словесную формулу собственные смыслы и оставаясь несогласным с каждым из двух других. «Всегда существуют вещи, которыми мы себя мучаем». Для одних – это деньги, для других – люди, для третьих – всё, что угодно, ибо это лишь повод, а причина в них самих… в нас самих. Глубочайшая причина нашей муки – отсутствие Подлинности, той единственной Подлинности, в которой одной только и возможно для всего сущего обрести исцеление от греховных разрушений и неиссякаемый источник неувядаемых ублаготворений. Ибо проклята всякая душа, мнящая найти себе опору в собственной изменчивости, в текучести мiра вещественных форм, в неприязненной силе падших эонов и всём, что не суть живая и единая неизменность Истины Троичного Бога.

3. Смерть большинства людей — обман. Попросту больше нечему умирать. Механизмы выходят из строя, изношенная деталь заменяется идентичной. И всё возвращается на круги своя. Законы механики к личности не апеллируют и личностями не оперируют. «Писательство — это когда я достаю смерть из своего левого кармана, швыряю ее в стену и ловлю на отскоке». Если для тебя жизнь – не ежесекундное осознанное умирание, то о чем ты можешь писать? Умирание как прощание, как последний взгляд и последнее целование сущему. Для тебя смерть – это писательство, а писательство – смерть, ибо суд. Ты умираешь в писательстве, но только так ты и живешь, подлинно живешь, ибо полнота экзистенции – на последнем вздохе, а если иначе, то всё – любое и каждое движение твоего перста – низвергается в однообразную бессмыслицу механических повторений, в бесконечную цикличность абсурда, …в серую и привычную энтропию незаметной обыденности, в тусклый занавес безысходности на унылых подмостках забвения.

4. Кем я был сначала тем я и стал. Очень по православному. Прямо символ и исповедание личностной религии. Душа, когда не видит в зеркале мiра плоть своего временного космического тела, когда не дышит горклым потом своих психических и ментальных облачений, то и различения «ныне, днесь и утрей» в себе не обретает. Сбросив с себя старый халат обветшалой плоти, содрав исподнее с сущего – тленные лохмотья преходящего, душа находит себя всегда одной и той же, не понимая разницы между был и стал (Благородство и подлость, отвага и страх – / Всё с рожденья заложено в наших телах. / Мы до смерти не станем ни лучше, ни хуже. / Мы такие, какими нас создал Аллах. Омар Хайям). Возраст – это шлейф времени, а время – это течение страстей. Бог говорит о Себе: Азъ есмь, Я Сущий, Я есть Тот, Кто есть. Без всяких был и стал, без какой, без Тот, Кто делает то-то и так-то. И душа, когда была с Богом и в Боге, жила себя и ощущала себя так же: я есть. Но в забвении Бога, забывает и себя саму. Не ощущает себя без посредства действий, состояний и качеств преходящего бытия. Видит себя лишь как действующую личину, как тленную актуальность своих психических и ментальных облачений (как текущее состояние психического, эмоционального и мыслительного процесса)*. Ужасается и боится заглянуть под покров временного, страшится найти там пустоту, ничто. И это не без причины, эта интуиция верна, потому что, потеряв свой Вечный Исток и Непреходящее Основание, она пребывает как временная энергия, как только возможность быть, как попытка вернуть себе своё "азъ есмь". Но это азъ есмь, как полученное от Бога от начала, непреложно и неотъемлемо. Оно лишь покрыто салом и грязью плотского существования, но тленное вещество как бы растворяется и исчезает в осенениях благодатных озарений, отъемлющих меонный страх и трепет, всеянный в душу лукавым змеем. Тогда она видит себя в лучах божественной славы такой, как есть и даже такой, какой ей [быть] назначено и приуготовано. Она видит своё азъ есмь в Азъ Есмь Истинном, и эти редкие прозрения вселяют в неё веру, дают цель, силы и надежду. Эти прихождения в себя восстанавливают омраченное порочным существованием ведение должного и лучшего, побуждают душу к [богоугодному] деланию [надлежащего], к строительству вечной храмины, в которой не стыдно будет принять своего Создателя и не тесно будет жить со своим Богом.

*) Икан (755–817г), ученик Басо:

— «Я» — это не «что-то».

— Можно ли его увидеть? Можно ли о нем подумать?

— Чувства, не могут уловить его, мысль не может охватить его, и поэтому оно называется таинственным.

Блайс Р. Мумонкан. Застава без ворот.

 

5. После того как прочитал что-то приличное не стоит искать еще. Лучше написать самому. … Основное влияние на меня теперь оказываю я сам. … На самом деле судья написанному только один — сам писатель. Мы все такие разные и, увы, все такие одинаковые. Невозможно ни сказать, ни подумать ничего нового. Нового по сути или хотя бы по форме. Частные специфические мелочи не в счет. Потому что и это, в конце концов, повторяется. Не только писатель, но и всякая душа сама себе судья в том, что касается её совести, нравственной стороны её дел. А вот профессиональную оценку ремесленному продукту может и должен давать и потребитель, и брат-ремесленник. Писательство в духовном смысле не суть творчество, каковым надлежит именовать одно только покаянное делание, ибо это последнее суть подлинное творчество, плод которого – спасение души, творчество, подобное делам Самого Создателя Человека и мiра. Писатель – ремесленник, хороший или не очень. Если его главное делание – покаяние, то это – творчество, а писательство при этом – как плетение корзин или циновок для отшельника, которое по справедливости и именуется рукоделием (рукомеслом). И оправдано только нашей немощью, ибо подвиг требует послаблений для падшего естества, не способного переносить усилий и напряжения тех трудов, которые для первозданной натуры были так же естественны, как полёт для птицы. Однако, все художественные таланты неизменно сопутствуются чрезмерными искушениями для нашей гордыни, становятся постоянным соблазном для немощи падшего существа, мнящего рай и славу нетленную стяжать для жития временного и преходящего. А про это Экклезиаст говорит: «Суета сует и всяческая суета…».

6. Порок – ядерный реактор. Пока питаешь свою страсть её предметом, бодр и весел. А в остальное время ты разбитый и вялый, больной и ни на что не способный. И ядовито-мрачный, ропщущий на всё и на вся. И безнадежно унылый, и тайно или явно призывающий смерть и погибель на себя и на всю вселенную. Но стоит замаячить на горизонте хотя бы смутной тени соблазна для твоих страстишек, и ты как охотничий пёс делаешь стойку. Где сонливость, где недомогание, где немощь и безразличие? Знать не знаю, это не про меня. Я готов к действию, я раздуваю ноздри и бью копытом. В блестящих глазах интерес к жизни. Но ведь ты жаловался, что они слезятся и слипаются, мутная пелена застилает взгляд, на веках зуд и жжение, будто песком насыпано. Разве? Не припоминаю, наверное, что-то было, но всё уже прошло. А как же боль в спине, ломота в плечах и коленях и аритмия, и одышка? Нет, нет, всё в порядке, слава Богу, отпустило. И очертя голову, бросаюсь в море порока, предаюсь бессмысленным, хуже, пагубным удовольствиям. Отупляющим, истощающим, разрушительным. А на утро я – старая, больная развалина, ноющая, стенающая и в стотысячный раз дающая себе клятвенное обещание отринуть наваждения страстей, взять себя в руки, вернуться на стезю праведности, исполнения правил и обетов. Увы, свежо предание, да верится с трудом. А по правде, вообще не верится, ибо день приходит, и день уходит, а злохудожная моя душа и ныне там, где кормит её брашнами греха и поит приворотным зельем порока закадычный враг, лукаво и неумолимо влачащий свои безвольные жертвы в мрачную бездну несущественности и неутолимой муки. Доколе?

 

ЗАМЕТКИ НА ПОЛЯХ ЧИТАТЕЛЯ Андрея Л. Храмушина (исходный текст)

 

1. Минуты ожидания [между забегами] превращают жизнь в пустоту.

Таково действие страстей. Страсти, это они превращают жизнь в пустоту, ибо вся жизнь становится ожиданием. Мгновение удовлетворения страсти, и вновь часы, дни и недели ожидания. Ожидание иссушает ум, изнуряет душу. Время ожидания – лихорадочное возбуждение сферы душевной патологии, предвкушение встречи с предметом страсти, трепет сомнения – исполнится или нет? Никаких мыслей и чувств, кроме захваченных страстью в позорный плен. Никаких желаний, кроме одного, намертво зафиксированного порочным навыком. Гибернация всего живого, кроме самого болезненного, разъедаемого грехом, бичуемого соблазном… Стыд, немощь, отвращение, страх. Неутолимая жажда и леденящий страх снова и снова оставаться в этой лютой неутолённости, неутолимости. «Моя душа в опасности. Всегда была». Блюдите, яко опасно ходите, ибо дни лукавы суть… Время необратимо, невосполнимо, оно – плата за все наши приобретения и потери. Время ожидания – жизнь, вылитая на раскаленный песок энтропии. Впустую растраченное время – погубленная жизнь, потерянная вечность. Пепел отчаяния осыпает сонную душу, томимую ожиданием. Это омраченная совесть опаляется неистребимо тлеющим в забвении ведением Истины.

2. Лучший человек на земле — тот, кто вознаграждает меня своим отсутствием. Парадоксально, но эту фразу мог бы от сердца произнести и самый заплесневелый мизантроп, и убеждённый альтруист, и смиренный святой, вкладывая в одну и ту же словесную формулу собственные смыслы и оставаясь несогласным с каждым из двух других. «Всегда существуют вещи, которыми мы себя мучаем». Для одних – это деньги, для других – люди, для третьих – всё, что угодно, ибо это лишь повод, а причина в них самих… в нас самих.

3. Смерть большинства людей — обман. Попросту больше нечему умирать. Механизмы выходят из строя, изношенная деталь заменяется идентичной. И всё возвращается на круги своя. Законы механики к личности не апеллируют и личностями не оперируют. «Писательство — это когда я достаю смерть из своего левого кармана, швыряю ее в стену и ловлю на отскоке».

4. Кем я был сначала тем я и стал. Очень по православному. Прямо символ и исповедание личностной религии.

5. После того как прочитал что-то приличное не стоит искать еще. Лучше написать самому. … Основное влияние на меня теперь оказываю я сам. … На самом деле судья написанному только один — сам писатель. Мы все такие разные и, увы, все такие одинаковые. Невозможно ни сказать, ни подумать ничего нового.

6. Порок – ядерный реактор. Пока питаешь свою страсть её предметом, бодр и весел. А в остальное время ты разбитый и вялый, больной и ни на что не способный. И ядовито-мрачный, ропщущий на всё и на вся. И безнадежно унылый, и тайно или явно призывающий смерть и погибель на себя и на всю вселенную. Но стоит замаячить на горизонте хотя бы смутной тени соблазна для твоих страстишек, и ты как охотничий пёс делаешь стойку. Где сонливость, где недомогание, где немощь и безразличие? Знать не знаю, это не про меня. Я готов к действию, я раздуваю ноздри и бью копытом. В блестящих глазах интерес к жизни. Но ведь ты жаловался, что они слезятся и слипаются, мутная пелена застилает взгляд, на веках зуд и жжение, будто песком насыпано. Разве? Не припоминаю, наверное, что-то было, но всё уже прошло. А как же боль в спине, ломота в плечах и коленях и аритмия, и одышка? Нет, нет, всё в порядке, слава Богу, отпустило. И очертя голову, бросаюсь в море порока, предаюсь бессмысленным, хуже, пагубным удовольствиям. Отупляющим, истощающим, разрушительным. А на утро я – старая, больная развалина, ноющая, стенающая и в стотысячный раз дающая себе клятвенное обещание отринуть наваждения страстей, взять себя в руки, вернуться на стезю праведности, исполнения правил и обетов. Увы, свежо предание, да верится с трудом. А по правде, вообще не верится, ибо день приходит, и день уходит, а злохудожная моя душа и ныне там, где кормит её брашнами греха и поит приворотным зельем порока закадычный враг, лукаво и неумолимо влачащий свои безвольные жертвы в мрачную бездну несущественности и неутолимой муки. Доколе?

 

43. Кураев. Христианская философия и пантеизм.

 

ПРИМЕЧАНИЯ ЧИТАТЕЛЯ (Андрея Л. Храмушина)

 

Лосев редуцирует веру к её когнитивному содержанию: «вера в сущности своей есть знание». Зизиулас определил бы веру как общение, как личностные отношения, из чего следует, что онтологическим фундаментом нашего бытия является наше нравственное состояние, т.е. тварное бытие конституируют отношения человека и Бога как Личностей, как вечных субстанциальных сущностей, неслиянно и неразделимо связанных отношениями ипостасной синергии. 01.12.14. ППК (пос. Памяти Парижской Коммуны). Т.о. вера для нас – это нечто всеобъемлющее, это наше интегральное экзистенциальное состояние: это и знание (я знаю, что Он есть Сущий), и действие-энергия (мы Им движемся, и дышим, и существуем), и образ жизни, и мотивация деятельности, и парадигма мышления, и интенция воли, и вектор влечений духа. Впрочем, Лосев, как всякий интеллектуал, вероятно, отождествляет знание с пониманием, разум, рассудочный контент с состоянием души, с качеством жизни духа.

Если мы вводим два понятия-термина, дублирующих друг друга, то должно быть и нечто в их специфическом употреблении, что делает их нетождественными и не абсолютно взаимозаменяемыми. Иначе г-н Оккам обвинит нас в нарушении своего принципа. Итак, мы полагаем, что персона вскрывает отличия, частные особенности ипостасей одной природы. А просопон* должен бы давать возможность различения личностных ипостасей в многообразии мiра индивидуальных вещей, т.е. давать критерий отличия ипостасного разума от ипостасной вещи, а также отличительные особенности существ разумной природы, как внутри твари, так и умов тварных от Ипостасей Абсолютного Нетварного Ума (ибо, как резюмирует сам Кураев, если Бог не Личность, то и я не человек). Ведь всякое усложнение терминологического аппарата не связанное с более тонким и детальным распознанием-различением сути явлений (феноменов) обличает непонимание предмета обсуждения (исследования), псевдологическое жонглирование понятиями, не имеющими фиксированной нагрузки, лишенными строго определённого смыслового содержания. Итак, когда мы говорим об опыте различения кошек, нам нет нужды задаваться вопросом сопоставления границ компетенции знания и веры. Скорее всего, то же самое можно сказать и в отношении опытов божественного и чувственного или интеллектуального познания, т.е. у меня, надеюсь, не возникнет затруднений в распознании качества общения: духовно-благодатного с Высшей Силой (или демонического с падшим духом), интеллектуального с братом по разуму и чувственного с ипостасью одушевленной или бездушной твари, с котом или с гранитным валуном. Поэтому, когда мы пытаемся найти разницу между двумя котами, или между котом и деревом, то мы можем, как советует Лосев, «учитывать ясные и существенные признаки предмета». И даже когда речь идёт о котах и духовных вещах, то нам позволено апеллировать к признакам кошачьей природы, но в восприятиях, созерцаниях и переживаниях прикосновений Божественных душе, не достигшей духовного совершенства, не позволено полагаться на собственный разум и собственный опыт, ибо пребывая в падшем состоянии, мы утратили способность ясного различения добра и зла, лжи и истины, Духа Божия от духа льстивого, от сатаны в облике ангела света, что для личности, личного разума было и остается первичной задачей. Т.о. квалификация качества опытов духовного общения с существами сверхчувственной природы вне компетенции духовных дилетантов (профанов), и здесь, увы, степень интеллектуального развития или глубина прозрений богословского и философского ума силы не имеет. Фундамент духовного познания верой – нравственное совершенство, чистота души. Натренированные мозги, собирая теоретические и опытные знания, могут дойти до веры в Бога, но без очищения души покаянным деланием это знание останется интеллектуальным багажом, лишенным силы благодатного содействия с Божественным Духом. Вера от знания – первая ступень. Вера, действуемая любовью, божественной синергией – это новый уровень знания Бога, уровень личного общения. Между знанием о Боге и знанием Бога путь длиной в покаяние. Богообщение – поклонение Живому Богу в духе и истине. Интеллектуальное познание, поклонение идее, понятию бога – либо полное язычество, идолопоклонство, либо опасное хождение по самому его краю. 26.01.15, Н.Н., Бекетова 71.

 

*) «Лицо» (греч. πρόσωπον) — философский и богословский термин, обозначающий целостного человеческого индивида или субъект отношений и сознательной деятельности. В христианском богословии также употребляется для обозначения ипостасей единого Бога. Слово просопон чаще всего используется для обозначения самопроявления отдельной ипостаси. Просопон — это форма, в которой проявляется ипостась. У каждой ипостаси есть свой просопон: лицо или лик. Он выражает реальность ипостаси с её силами и характеристиками. От латинского prosopon произошло английское person. (По материалам из Сети)

 

44. «Мы всё твердим себе и другим: «Человек несчастен без Бога». Но почему же тогда он так несчастен «с Богом»? Почему эта «религия» «амплифицирует» (от англ. Amplify – усиливать, увеличивать) всё мелкое и паршивое в человеке: гордыню, самопревозношение, страх? Вопросы, которые задаю себе годами». Шмеман. Дневники. 9 ноября 1976.

Лечение обостряет течение хронических заболеваний. Амплификация порочности (в подвижниках благочестия) – следствие возбуждения дремлющих страстей и раздражения «пасущих» падшую душу демонов. И сие суть тернистый путь самопознания, плодом которого для рассудительных бывает смирение. Амплификация выявляет (обнаруживает и для самого духоборца, и для окружающих его людей) скрытые (латентные) страсти, которых вступивший на стезю делания Заповеди прежде в себе не замечал (впрочем, он и теперь ещё долго может оставаться слепым на свои пороки), либо сталкивает их со страстями ближних, причиняя взаимную боль, и понуждая внимательного делателя к действию, к сугубой борьбе со своей греховностью (и здесь, для имеющих уши слышать, ближний становится врачом, обличающим душевные язвы орудием Господа, потребным для избавления от духовной слепоты, для восхождения на первые ступени лестницы нравственного совершенствования). Диагностика пораженного органа болезненна (как пальпация, надавливание на циррозную печень), но она выявляет болезнь. Без этой боли, без страдания я остаюсь беспечным, не имеющим заботы о своем заболевании, погибающим в самодовольстве, в мнимом благополучии, в неведении своего греха. В записках Шмемана постоянно ощущается скудость аскетического опыта и глубокого знания аскетической литературы (Дорофея, Лествичника, Добротолюбия и проч.), и обратно сему, избыточная интеллектуальность и доверие интеллекту. 03.02.15. ППК.

 

45. Реплика на рассуждения Ивана Ильина в его речи «Философия как духовное делание».

В райском (первозданном) Адаме жизнь (бытие) и познание Бога (Истины) означали одно, и это была его вера. Вера была для Адама и способом бытия (животворной силой) и образом богообщения, составляя в цельном существе словесной твари тождество действия сил разумной природы. По грехопадении естество разумной твари подверглось растлению грехом (распаду составов и расщеплению сил). В телесной части вера редуцировалась до воли к плотской жизни, а в божественном гносисе (познании Истины) вера рассеялась суемудренной любознательностью, расщепилась множественной интенциональностью по вещам и явлениям текущего по преемству страстей мiра. Тождественная любви к Истине, вера обратилась алчным желанием обладать тленными (преходящими) вещами и суетными (бесполезными) знаниями. Власть над вещами подменила живое бытие его символами, а власть над психическими феноменами (интеллектуальные спекуляции с абстрактными понятиями и псевдотворческая деятельность воображения) заменили живое общение с Истиной. Распад естества имеет следствием разложение воли, помрачение духовного ума рассудочной логикой и [вещественным] многознанием (представлениями и понятиями, генерируемыми плотским разумом на основе чувственного восприятия) приводит к ослаблению совести (ибо знание надмевает, а грех гордыни растлевает злохудожную душу).

18ч30м, 05.05.2015, ППК.