Сергей Касатов

В течение ноября я натужно и упрямо выпрашивал внимание. Болел, страдал, напрягался так, что даже окреп. Замечаю - пообвыкли. Не интересую. Надоел. Потерялся в роли.

 

Решительно выспался, выпрямился и выдвинулся впечатлять. Не сразу, но задвигалось, зашевелилось. Будто бы замаячило решение. Будто бы предвкушение доступных очертаний. Будто бы свежие интонации и легко доказуемые смыслы.

 

Рядом оказывается знакомый человек. Приятный. Говорю ему, как и что есть. Повторяю. Стараюсь не повторяться.

 

Истекают три одинаковых муторных часа. Рядом с приятным знакомым человеком обнаруживаются двое полицейских. Все смотрят на меня с сомнением. Без сомнения смотрю на всех я. Нас разделяют чёткость восприятия и барная стойка. Мы расстаемся без тяжелых впечатлений и длительных формальностей.

 

В плохо освещенном углу в стол уткнулось спящее тело старшего смены. Где-то в недрах мебели валяется работник кухни. Ему нехорошо.

 

Быстро наполняю. Сдержанно выпиваю. Улица почти пуста и надо ничего выдумывать. Проходит два человечных часа.

 

Рядом оказывается неприятный человек с лицом, привыкшим и умеющим осуждать и впоследствии наказывать. Я слышу слова принуждения и делового сопереживания. Со мной разговаривают в намерении прикончить разом длительные формальности. Мне поясняют, что я есть тяжелое впечатление и досадная ноша.

 

На фоне распрямляется и начинает передвигаться тело старшего смены. Я переживаю минуты тревоги. Я пробую говорить и голос мой существует отдельно от меня. Неприятный человек мысленно уже пакует меня в дорогу. В его жестах и мимике неуютное удовлетворение. В моих движениях непорядок и отчаяние. Ладно. Звоню в полицию, издавая гортанные скрипы.. Конечно.

 

Не выпиваю. Не наливаю. Стесняюсь показаться таким, сяким. А я не такой. И уже тем более не. Я здесь никто и все это знают. Но только человек с неприятным лицом тычет в меня этим фактом, как жалом и глаза его оживают. Ты здесь никто. Это призыв, аргумент, действие, это конец.

 

Я живу. Этими словами должна открываться какая-то возможность. Но я не говорю эти слова и я их не думаю.

 

Из глубины недр освобождается работник кухни. Он плох. Он взбирается на барный стул. Он хамовато требует выпивку. Я покидаю убежище и сажусь рядом с неприятным человеком. Я называю его по имени, делаю для него чай. Вместе с утренним солнцем в дверях появляется круглый пенсионный полицейский. Скучно курим около входа. Неприятный человек, продолжая уговаривать меня уже спиной, ловко запрыгивает в серый седан и скрывается. Полицейский не торопится, жмурится на солнце, готовый поддержать любой текст. Работник кухни уносит нехорошее, выпархивая из немытых прямоугольника кафе в начало дня. Старший смены старательно не смотрит в мою сторону, тренируясь попадать плевками в урну напротив.

 

Момент потерян.

 

И я возвращаюсь туда, где я сдался, и сам не знаю кому и зачем. Я возвращаюсь к человеку с отличным аппетитом и тонкой кожей, ясными желаниями и настоящей улыбкой. И требую разыскать и обрушить на меня в единственно точном исполнении это спасительное внимание. Ведь я болел, страдал, напрягался так, что даже окреп. Не интересую. Надоел.

 

Рядом оказывается знакомый человек. Приятный. Говорю ему, как и что есть. Повторяю. Стараюсь не повторяться.