Khelga

Бывают бабули, проросшие, вызревшие и постаревшие в благородных институтах - даже если тех бабуль сроду у Смольного не стояло. У них тщательные букли, на буклях - воздушные шляпки, у них живописные морщинки, на их тоненьких, как ниточки, пальчиках - либо старинные перстни, либо ажурные перчатки. От них круглый год пахнет Рождеством - корицей, цедрой, несмелым снежком после оттепели. Голоса их - бархат, шёлк, дореволюционный интеллигентный заяц с комода. Они печально вспоминают мужей - профессоров филологии или, на крайний случай, юриспруденции, и всех вокруг - кроме мужей - называют деточками. Даже наглые голоби, готовые выклевать глаза за булку, у кружевных бабуль деточки.

С такими бабулями всё понятно. Восхищаться, робеть, по возможности реверансировать.

 

Но есть и другие.

 

Когда позволяет московская погода, я практикую спорт в формате оупен-эйр. А именно кручусь, отжимаюсь и выжимаюсь на уличных тренажёрах. Прелестное, прелестное времяпрепровождение: несвойственный Москве уединённый скверик, слегка облупившийся спортинвентарь, на коем красиво лежат жухлые кленовые листья, эпизодические уличные коты, эпизодические домашние дети, эпизодические бабули, исключительно бонтонные.

 

Крутя педальки велотренажёра, дышишь, улыбаешься, реверансируешь всем подряд.

 

И приходит она. Кара моя, боль моя, чума моя на оба моих дома.

 

Ей лет семьдесят. Или даже восемьдесят. Она квадратная и коренастая, как трактор. От неё пахнет отнюдь не десертом в австрийском кафетерии, а свекольной ботвой. На ней простецкое немаркое пальтецо на синтепоне. Из-под её берета цвета последней сыроежки торчат седые лохмы. У неё неприветливое лицо с выраженными брылями. На её руках перчатки - о нет, никаких ажуров, исключительно пупырышки. Потому что перчатки предназначены для огородных работ.

 

Впервые приблизившись к степперу, по соседству с которым я не то отжимала, не то сжигала, она, повертев передо мной пупырышками, пояснила:

 

- Руки не скользят. В демисезонных - скользят, в этих нет.

 

- Добрый день, - испуганно проблеяла я, прервав движение.

 

- И вам добрый, - ухмыльнулась бабушка.

 

Пару раз присела, хрустнув суставами. И набросилась на тренажёры.

 

Я всегда полагала, что у меня хорошая физическая форма. Ха. Нифига она у меня не хорошая. Потому что пожилая тумбообразная женщина легко выполняет пять моих обычных сетов - а потом ещё скачет через скакалку, подтягивается на турнике и стоит в позе ласточки, ровно и красиво раскинув руки в пупырышках.

 

Я, отдыхая от своих нищенских сетов на скамейке и хлебая воду, смотрю на выкрутасы бодрой пенсионерки с завистью и тоской. Потому што штоб я сибе так жила.

 

И тянет восхищаться, робеть, реверансировать.

 

Может, когда-нибудь решусь заговорить. Дескать, летали ли вы в космос дублёршей Терешковой? Или же - выигрывали ли вы Олимпийские игры в Токио? Или - почему я вас зимой с клюшкой, шайбой, группой черлидерш на районном катке не видала? недавно переехали по программе реновации?

 

Пока не могу отважиться. Стыдно своей немощи.

 

Мораль? Ну какая тут мораль. Можно, конечно, недостаточно тренированными ногами, прочно упакованными силлогизмами (с), выйти к Кубку Поэмбука. Но я не буду, ну их, те ноги. Тренировать и тренировать.