В объективе
Если суше и воздуху некуда больше деваться,
всё пространство внизу выбирает лазурный исход.
в объективе отлично настроенном, скажем, на двадцать,
проступает идущий на полном ходу теплоход.
он уверенно мчится под гулкие волны прибоя,
что звучат как простуженный кашель в пустынном фойе.
Говорит и являет — но чаще, пожалуй, второе —
то великое море в бурлящем игристом питье.
луч вращается вглубь, спотыкаясь о ветреный полдень,
ищет в месиве кадра не подвиг и не спецэффект,
а невидимый стык, что спасительной силой наполнен,
где кончается зритель, и где начинается свет.
Потому что язык у стихии — коварная злоба,
а в солёном зрачке отражается финиш и старт.
и беглец, чью посудину вновь поглотила утроба,
здесь теряет свой дикий, разорванный ветром азарт.
это кладбище смыслов, архивы, увы, безрассудства...
Потому что пучина — не просто избыток воды.
в этом зеркале времени вклады на дне остаются,
и цензура цунами смывает любые следы,
отдавая во власть надоевшую мокрую сцену.
море учит нас время по капле неспешно цедить.
на песчаной мели и забвенье не ищет замены,
если мой горизонт зашивается в чёрную нить.
Все людские слова растворятся в дрожащем сапфире,
где транслирует вечность на самой немой частоте,
там и море вещает в сыром и прибрежном эфире,
и рождается истина в чистой своей наготе.
