На его лице почти не оставалось живого места, осколки зубов торчали из окровавленного рта.

— Вольно, — буднично прозвучала команда.

— Товарищ полковник, был прои…

— Отставить. Освободить допросную, принести воду и сигареты. Снять наручники.

— Но, товарищ..

— Выполнять!

 

Капитан осёкся. В комнате остались двое.

 

Полковник достал сигарету, прикурил и вложил её в разбитые губы. Задержанный закашлялся, сплюнул кровью. Левый глаз заплыл, правый смотрел ясно и зло.

— Ну привет, — прохрипел он.

 

Полковник молча смотрел на татуировку на предплечье задержанного — такую же, как у него.

 

— Я тебя не ловил, а ждал, — сказал полковник.

 

Он налил воды в жестяную кружку. Задержанный долго пил, вода текла по лицу, смешиваясь с кровью.

— Полковник, значит. Помнишь, как мы с тобой у Москвы-реки стояли, Ветер перемен? Ты говорил, что будущее в воздухе.

— Помню. — Он достал из кармана старый потёртый на сгибах листок. Протянул задержанному.

— Узнаёшь?

Тот сощурился: «Будущее растворено в воздухе. Я чувствую его везде».

 

— Ты это двадцать лет назад потерял, а я всё ждал, когда ты вернёшься, чтобы отдать.

 

— Теперь слушай, — голос стал бесцветным. — Двенадцать лет назад — в Люблине: трое убитых, ещё двое — утюгами. Десять — двойное убийство на Пресненском рынке. Восемь — похищение коммерса: его семья слушала по телефону, как ты рубил его пальцы. Шесть — передел на юге: четверо расстреляны в упор, и еще один — в спину, когда убегал. Четыре — склад на Каширке: сожгли живьём двоих, предварительно прибив гвоздями к полу. Ты замаран по уши. Ты не преступник, ты — палач.

Он достал из кобуры пистолет.

— Я тебя не могу отпустить. Доказухи мало, ты отмажешься, как и до этого. Мы одной крови, и её слишком много пролилось.

Избитый молчал. Потом медленно кивнул.

Рука подняла пистолет, она не дрожала. Выстрел хлопнул будничней, чем команда «вольно» до этого. Тело за столом обмякло. Змея, проволока. Всё то же самое, та же грязь.

Он не плакал, молча и не моргая смотрел — как те, кто разучился плакать. Потом поднял пистолет снова.

Ветер за окном дунул сильнее. Ветви за решеткой окна ударились в стекло под его порывом. Где-то в Парке Горького играла музыка, но её было не слышно в допросной. Второй выстрел был тише первого.

 

На столе осталась кружка с недопитой водой. На полу — листок, намокающий в луже крови. Ветер с Москвы-реки так же, как и много лет назад, не разбирал, кто прав. Он просто дул.