Она никогда не видела своей тени. Ни в детстве, ни в сумерках, ни в тот миг, когда луна заливала спальню белым ядом. Только пустота под ногами — гладкая, предательская. Соседи шептались: «Без тени — не человек». Врачи разводили руками. А Стин просто привыкла. И даже полюбила эту лёгкость — будто она сама кусочек ночи, забытый на земле. До того вечера, когда тень нашла её сама. И заговорила. Его звали Нитс… Нитс шептал что то, глядя вперёд, как будто разговаривал с темнотой, а темнота отвечала ему.

— Я ощущал, как лунный блеск играет на моём теле. Порой Луна разрезала меня на части, а потом воссоединяла вновь. — В моей голове всегда крутились мысли, настойчивые и тяжёлые.

— Если я всего лишь тень, зачем мне имя? Почему я не могу отречься от имени?

— Стин, о бедная, бедная Стин, это ты всего лишь тень…Ты, а не я…

Мужчина подпрыгивал на ходу, закидывал голову назад, вздымал руки в воздух, словно пытался дотянуться до чего то невидимого.

Стин не хотела участвовать в этом безумии. В его безумии.

— О нет! Нет! Это он умалишённый, а со мной всё в порядке, — мысли метались в её голове, отчаянные и резкие.

Но Нитс приручил её. Он умело играл с ней, словно с тряпичной куклой. Он был кукловодом. Умелым и безжалостным.

— Вот сейчас я потяну тебя за руку, — смеялся Нитс. — А сейчас — за твою коленочку. Ты моя!

Она извивалась, ей было больно, но она в точности повторяла все его движения. Делала то, что он хотел.

Он стал её властелином. Почти бог.

— А где же ты, безмолвная, скользящая, крылатая, которая уберегла меня? Неужели ты никогда не вернёшься ко мне? Наверное, ты вспорхнула из моей груди, как бабочка, и полетела на свет. На лунный свет. Холодный свет, который испепеляет крылья.

Нитс театрально распластался на мокром асфальте, прижав руки к груди.

То же самое пришлось повторить и Стин.

Лежа в луже, Стин зарыдала от боли и отчаяния.

— Перестань ныть, —сказал Нитс, не оборачиваясь. Голос его звучал ровно, почти скучающе.

— Нет никакой крылатой. Была. Спеклась. Ты её сбросила сама, когда решила, что можешь жить без тени. Листья опадают. Люди умирают. Тени — остаются. Это закон.

 

Стин замерла. Она чувствовала не боль, а ярость.

 

— Я не сбрасывала. Я искала.

 

— Искала? — Нитс резко обернулся. Улыбка его стала шире, но глаза остались холодными, как лёд на проводах. — Ты искала меня, Стин. Всегда. Просто не знала моего имени. А теперь знаешь. И что ты чувствуешь?

 

— Ненависть, — выдохнула она.

 

— О, прогресс. — Нитс одобрительно кивнул. — А раньше ты чувствовала только страх. И тревогу. И вину. Скучный набор.

 

Он шагнул к ней. Стин попыталась отступить — и не смогла. Ноги не слушались. Колени согнулись сами собой. Руки поднялись, как у марионетки.

 

— Что ты делаешь? — прошептала она.

 

— Напоминаю, кто здесь хозяин, — ответил Нитс. — Ты думала, что я твоя тень? Смешно. Ты моя тень. Всегда была. Просто я позволял тебе бегать, искать, любить. Это веселило меня. Но теперь мне надоело.

 

Он щёлкнул пальцами. Стин развернулась на месте, как солдатик. Её повело к проезжей части, туда, где вдали маячили огни трамвая.

 

— Нет, — сказала она. — Нет, пожалуйста.

 

— Стин, Стин. — Нитс шёл рядом, заложив руки за спину, как экскурсовод. — Ты хотела правду? Пожалуйста. Ты не человек. Ты даже не тень. Ты — ошибка. Глюк в системе. Тень, которая решила, что может стать хозяйкой. Я просто… исправляю баг.

 

Трамвай приближался. Стин чувствовала, как вибрируют рельсы. Как холодный ветер бьёт в лицо. Как её собственное тело идёт вперёд, а она не может ничего с этим сделать.

 

— За что? — спросила она тихо.

 

Нитс остановился на краю тротуара и задумался. По-настоящему, даже бровь приподнял.

 

— Знаешь, есть такой закон. В мире Теней. Никто не может владеть собой. Это иллюзия. Ты думала, что ты — это ты. А на самом деле ты — это я. Всегда был я. Просто я дал тебе имя, чтобы ты отвлеклась. «Стин». Красиво, правда? А теперь мне игрушка надоела.

 

Трамвай приближался. Стин стояла в двух шагах от путей. И её собственная левая нога медленно, с ужасающей неумолимостью, поднималась для шага.

 

— Нитс, — прошептала она. — Пожалуйста. Я буду хорошей тенью. Я не буду искать. Я не буду…

 

— Будешь, — перебил он мягко. — Ты всегда будешь искать. Это твоя природа. Искать то, чего нет. Спасать того, кто не просит. Любить того, кто не достоин.

Он шагнул к ней, взял за подбородок, заставил смотреть в глаза.

 

— Я дам тебе последний шанс. Скажи спасибо. За то, что я был с тобой. За то, что я был той самой безмолвной, скользящей,

 

 

крылатой. Это был я, Стин. Я оберегал тебя. А ты меня — предала.

 

— Как? — выдохнула она. — Как я могла тебя предать, если ты — моя тень?

 

— Ах, — Нитс улыбнулся с такой нежностью, что стало страшно. — Ты начала жить. Ты захотела быть человеком. Ты перестала бояться темноты. Для тени — это измена. Тень кормится страхом. А ты перестала бояться. И я начал голодать. Ты бросила меня, забыла.

 

Он отпустил её подбородок и шагнул назад.

 

— Прощай, Стин. Спасибо за всё.

 

Она не успела закричать. Её собственное тело сделало шаг. Два. Три. Рельсы загудели громче. Фары ударили в лицо.

 

И в последний момент — когда воздух уже задрожал от близости трамвая — Стин вдруг услышала голос. Не Нитса. Свой. Тот самый, который она потеряла на бетонных ступенях.

 

«Беги, дура», — кричал голос. И Стин побежала.

 

Не вперёд. Назад. Она рванула против воли Нитса, разрывая невидимые нити, ломая кукольные шарниры. Хрустнуло в плече. Что-то тёплое потекло по губе. Но она бежала. Прочь от рельсов. Прочь от трамвая.

 

Нитс охнул. В первый раз — не наигранно, не театрально. По-настоящему.

 

— Нельзя, — сказал он. — Нельзя разрывать связь. Ты убьёшь нас обоих.

 

— Значит, умрём, — выдохнула Стин.

 

Она бежала к нему. Прямо на него. И в её глазах горела та самая безмолвная, скользящая, крылатая — ярость, которую Нитс проглядел.

 

Они столкнулись. Стин вцепилась в него пальцами — в ту самую чёрную, скользкую плоть, из которой он был сделан.

 

— Ты не можешь, — прошептал Нитс. — Я сильнее.

 

— Проверим.

 

Она рванула. На себя. И Нитс, потеряв равновесие, полетел на рельсы.

 

Трамвай ударил. Не громко. Как-то буднично, даже скучно. Стукнуло что-то мокрое. Заскрежетало по колёсам.

 

Стин стояла на краю, тяжело дыша. Правая рука висела плетью. Из носа капала кровь. Но она стояла.

 

— Прости, — прошептала она. — Ты хотел, чтобы я боялась? Я больше не боюсь.

 

Она повернулась и пошла прочь. В темноту. Без тени. Без хозяина. Без имени.

 

Но через три шага споткнулась. Упала. И не смогла подняться.

 

Потому что тень не может жить без хозяина. А хозяйка не может жить без тени. Они — одно. И если одно убивает другое…

 

…то это называется самоубийство.

 

Стин лежала на холодном асфальте и смотрела на луну. Луна разрезала её на части, а потом воссоединяла. И в каждой части — в каждом осколке — мелькало что-то знакомое.

 

Безмолвное. Скользящее. Крылатое.

 

— А, — тихо сказала Стин. — Вот ты где.

 

Она закрыла глаза. И стала тенью. Настоящей. Без претензий на жизнь.

 

А над ней, склонившись, стоял кондуктор трамвая — пожилая женщина с лицом, похожим на печёное яблоко.

 

— Опять, — сказала она с досадой. — Третья за неделю. Скажи, Нитс, ну когда ты научишься не доводить их до ручки?

 

— А я люблю, когда с огоньком, — ответил Нитс. Он сидел на корточках, целый и невредимый, и с интересом разглядывал распластанное тело. — Энергичная попалась. Жаль.

 

— Что будешь делать с остатком?

 

— Как обычно. Новое имя, новая легенда, новый страх. — Он вздохнул. — Стин… хорошее было имя. Жалко.

 

Нитс наклонился, поднял с асфальта маленькую, почти невесомую тень — ту самую, что осталась от Стин — и сунул её в карман.

 

— Поехали, — сказал он кондукторше. — У нас ещё целая ночь. И целый город дураков, которые думают, что они настоящие.

 

Трамвай уехал. И только маленькое, шершавое, бесформенное пятно осталось на ступенях незнакомого подъезда.

 

Оно лежало и ждало. Потому что тени не умирают.

 

Они просто находят нового хозяина.