Михаил чувствовал одиночество особенно остро, когда возвращался с работы в пустой дом, поэтому шёл медленно, будто надеялся: если идти достаточно долго, то ничего не придётся открывать.

Но дверь всё равно приходилось открывать.

Раньше за ней был звук — самый живой на свете: стук лап. Сначала короткий, осторожный... потом всё быстрее, всё радостнее, словно счастье не умело ходить тихо. Визг, прыжок — и день, каким бы тяжёлым он ни был, становился легче.

 

А теперь его встречала тишина. Плотная, почти осязаемая, будто она тоже умеет дышать.

Он снимал куртку, вешал её на крючок и задерживал дыхание — как человек, который всё ещё ждёт невозможного.

Иногда казалось: вот сейчас из комнаты выйдет она, махнёт хвостом, посмотрит снизу вверх тем взглядом, где нет ни упрёка, ни вопросов — только преданность.

 

Но никто не выходил.

 

И тогда начиналось «вчера». Не в календаре — внутри. Он жил, как в песне, заевшей на одной строчке: вчера — когда всё было рядом; вчера — когда он был нужен; вчера — когда рядом было существо, которому не важно, успешен ли ты и силён ли. Собака просто любила — и этим спасала.

 

Он садился на диван и говорил в пустоту: «Ну что, я пришёл...»

Потом вспоминал, что говорить не с кем, и становилось ещё хуже — не от одиночества, а от бессмысленности голоса.

 

Он пытался забыть, но ничего не получалось. Напоминало всё: угол, поводок, пустая миска, пятнышко у двери, где лежал коврик.

Горе — не удар. Горе — привычка: жить и всё время оглядываться назад, возвращаться туда, где ты был счастлив.

 

Он выходил на улицу редко. Ему не хотелось видеть людей с собаками. Но однажды вечером он всё-таки заставил себя выйти. Просто — чтобы воздух ударил в лицо и хоть ненадолго вымел воспоминания.

 

Открыл дверь... и остановился. На коврике сидел маленький котёнок — серый и мокрый. Не мяукал. Только смотрел, тихо и просительно, будто знал: сейчас решится его судьба.

 

Михаил вздохнул, наклонился, поднял его. Тёплое тельце прижалось к груди, раздалось тонкое мурлыканье — и что-то внутри, совсем незаметно, оттаяло.

— Ну ладно. Пойдём домой.

 

С тех пор его снова встречали. Иначе — но встречали. Кот рос, спал рядом, лечил тишину своим присутствием. А портрет собаки на стене оставался — не как рана, а как светлая память.

Иногда Михаил смотрел на него и шептал:

— Ты всё равно со мной.

И кот, будто понимая, мягко тёрся о его руку.