Двигатель Мирового Пожара ревел в моей груди, заглушая грохот паровых машин.

Моё тело — манифест революции, смазанное решимостью, жаждало слияния с новым миром. А новый мир — это они.

Курсистки.

Их целомудрие — последний бастион царизма, и я поклялся взять его штурмом, не щадя своих сил.

 

Лидка, ослепительная, как вспышка магния, шептала мне паровозные метафоры — и в моей революционной голове звенели поршни. Огонь страсти разгорался, как пожар.

 

Наш форпост — заброшенный цех, пропитанный запахом гари и надежд. Мы пили самогон из перегонного куба, а в головах кипели идеи: светлое будущее, новый мир, новое мышление. Горячие парни, пламенные девушки, абсолютная свобода.

Революция масс.

 

Но философия требовала действия. Пар должен вырваться не только из котлов.

Я выбрал Лидку — не для любви — для практики.

В интересах Революции.

 

Мы уединились у раскалённого котла, где металл стонал от напряжения. Её коса расплелась, словно нити старого мира, а юбка пала на пол — как оковы буржуазии, сброшенные навеки. Я был опасен, молод и пылал, как вольфрамовая нить.

 

Лидка дрожала — не от страха, а от предвкушения новой эры. Её глаза отражали пламя, а дыхание смешивалось с шипением пара.

 

Это был наш взрыв. Наша личная победа над старыми условностями, которые мы крушили в унисон. Революция пахла потом, углём и девичьей кожей. Под заунывное урчание труб, Лидка закусила губу, сдерживая крик — старый мир ещё мог услышать. Но тело кричало за неё, разрывая цепи ханжеских церемоний и этикета.

 

В ту ночь паровой котёл был не единственным, кто достиг критического давления. Металл стонал, пар рвался наружу, а мы — два горящих факела — сливались в едином порыве, сметая границы между телом и идеей, между страстью и революцией.

 

А утром, когда цех залил тусклый свет, Лидка застегнула блузку и в её глазах уже не было прежнего огня. Идеалы, рождённые в неглиже уже казались призраками, растворившимися в сером тумане реальности.

 

— Это… и есть диктатура пролетариата? — прошептала она, поправляя бюстгальтер, словно пытаясь вернуть утраченный порядок.

 

Я молчал. Двигатель в моей груди внезапно заглох, оставив лишь пустоту — холодную, как остывающий двигатель.

Победа была с привкусом разочарования.

 

Но потом я вспомнил: лучше бороться, страдать и побеждать, чем веками гнить в буржуазном рабстве.

 

Я буду сильным. Я буду пламенным.

В интересах Революции.