1.

Я судорожно открывал выдвижные ящики, выкидывал из них абсолютно всё. Бумаги и чертежи разлетались по сторонам, громко падали механические карандаши, а на цветастый ковёр и вовсе разлилась синяя тушь.

— Что ищешь, мой хороший?

— Кольцо! Не могу найти…

— Не понимаю… Какое?

— Полинино, мама! Помолвочное.

— Так с ним же похоронили, Дим…

— Не ври мне! Вчера его в руки брал. Оно ещё теплое было, кремом пахло.

— Правда это, кольцо с ней, сам же видел…

 

Мама поджала губы, а меня всего сковало от осознания, какой же я дурак. Но я почему-то и не думал извиниться. Даже спустя время не решился.

 

Полины не было уже пятьдесят семь дней; моя жизнь тоже ненадолго прервалась. По рассказам матери, я совсем как неживой сделался: не нравилось ей, что не спал и разговаривать по‑человечески не мог. Говорила, что я и ходить совсем перестал, лежал, да и только. Зная её, ко мне домой явно приглашался священник какой‑нибудь, свечи зажигать, бубнить всякое, дабы из меня нечистого извлечь. Понять её можно: стирать майки мои дело плевое — полегче, чем больной кусок души вынуть. Это, по сути, она и пыталась сделать.

Переживал ли ещё кто обо мне? Не знаю. Телефон я выключил, чтобы не подумал никто пресечь мои страдания. Не сказать, что нравилось мне это, но другого выхода я не видел. Что мне было делать? Что мне без неё?

 

2.

Дальше, конечно, легче становилось. На шестьдесят третий день я сам с кровати вставать начал. Какая‑то неведомая сила заставляла меня всё же взять в руку ложку и зачерпнуть ею еды. Это было больно: я чувствовал, как тёплый комок маминых макарон разрывает мне горло, как будто кусок стекловаты сглотнул, ей-богу. Но после — снова в кровать: долго ноги не держали.

Из развлечений у меня появилась клячка — лепил из неё всякое: сначала шарики катал, чтоб привыкнуть; затем уже котики пошли, лошадки… До того потом дошло, что я и за карандаши взялся: отыскал в бумажной стопке у кровати блокнот и рисовать начал. Штрихи за это время у меня похуже стали. Я их отработать пытался, но карандаш всё больше уходил в какие‑то мягкие линии. Вот я уже что‑то вроде овала рисую, щёки с ямочками, нос вздёрнутый, волосы прямые темные. Долго смотрел на получившуюся девушку, а затем нарисовал две крупных родинки: на шее и под левым глазом. Это была Полина.

 

Всё моё воскрешение стало насмарку: руки опять задрожали, и заточенный кохинор чиркнул прямо по лицу моей девочки. И вот тогда я не справился: старался проглотить давящее нечто, но всё‑таки разрыдался.

После произошедшего я попытался утопить своё позорное лицо в подушке, но почему‑то заснул. Спалось мне беспокойно: то душно становилось, то холодно, то в окно стучался какой‑нибудь наглый голубь. Ну а глаза продрал я где‑то в четыре утра, проснулся от того, что по голове кто‑то гладит. Поднял глаза, а передо мной любовь моя сидит, смотрит на мой блокнот и улыбается.

 

3.

— Полиночка! Солнце моё, ты почему оставила меня? Почему сейчас здесь?

— Не это важно сейчас, не находишь?

 

Её голос звучал для меня как колыбельная. Не только тогда — всегда звучал. Мне стало спокойнее. И вот что со мной было, спрашивается? Взял бы, обнял, прижал к груди… Нет же — лежу и пялюсь. А она ведь и не изменилась совсем, всё такая же нежная на вид.

 

— Спи, Димка, я лишь за этим здесь, — продолжала она, расчесывая мои волосы своими тонкими пальцами.

— Ну как же я буду? Вдруг ты уйдёшь, а как я без тебя? Я тебя не отпущу больше.

— Я всегда с тобой буду, никуда от меня не денешься, — слегка посмеялась Полина.

 

Она наклонилась и поцеловала меня. Во мне будто растеклось что‑то очень горячее и обогнуло оба круга кровообращения. Мои глаза стали медленно закрываться.

 

Сложновато всё-таки спать так, как полагается. Бессонницы мне уже подругами стали, а тут что‑то новенькое. Проснулся я во второй раз примерно в семь. Рисунок был обнаружен уже на столе, рядом с вазой гипсофил. Я понял, что это была она, моя дорогая.

 

Весь оставшийся день я был убеждён, что за мной ходят по пятам. А разве могу я позориться перед девушкой? Зубы пришлось почистить дважды, футболку сменил на белую, подстриг ногти наконец. Я всё ждал, пока она мне ещё какие знаки подаст о своём присутствии, но ни одного так и не заметил. И тогда уже интересно стало, как мне Полину снова призвать. Заплакать надо? Нарисовать её? Поспать? Не понимаю.

 

4.

Я поставил музыку, взял холст и масло. Сначала меня какое‑то чувство вины глодало, что уник бросил, просто так казённые краски тратил. Со временем вроде поуспокоился. Спустя час уже было намечено окно, огоньки фонарей и книжка на подоконнике. «Скудновато», — думал я. Стал дорисовывать тюль, а затем и девушку, закутавшуюся в него.

 

И хорошо ж, что мне акрил не подвернулся — он наверняка так засох уже, что никакими способами его в сознание его не привёл бы. Рисовал я долго, лишь когда стемнело совсем, стало что‑то осмысленное получаться. К этому моменту я так устал, что даже на улицу впервые за семьдесят дней потянуло. Я потянулся за сумкой, зная, что там должны лежать сигареты. Всё вытряхнул, все карманы обшарил, но так и не нашёл. По итогу сделал себе кофе и вышел на балкон — «Алиса, включи Аматори». Было холодно, меня и кофе уже не спасал особо. Но что‑то приятное в таком времяпрепровождении было, ощущение одиночества, наверное. Сопровождало оно меня недолго, я услышал за спиной шаги.

— Что искал? Сумку аж на изнанку вывернул.

— Сигареты...

Рядом со мной вновь стояла Полина. Но на этот раз эмоции во мне потише были: то ли от усталости, то ли от того, что стыдно перед ней.

— Ты их спрятала, да?

— Я. А что ты думал — я тебя с того света не достану? Если бросил, значит бросил.

Музыка выключилась. Мы стояли в тишине минут десять.

— А вот ты говоришь «с того света», это как вообще? Ну то есть… ты почему здесь?

— Ты же знаешь ответ, хотя бы половину правды. Я тебе лишь скажу, что мне там хорошо, ещё и навестить тебя могу — не сказка ли?

— Не сказка, была бы, будь ты здесь навсегда со мной, будь всё как раньше.

— Между мирами вот так вот не попрыгаешь. Я теперь здесь просто гость, как и ты был бы гостем там.

— Я могу быть гостем у неживых?

— Не говори так, мы все живые. Неживые не разговаривают, не ходят, не моргают и не думают. Я разве такая? Я перед тобой, смотри.

Если бы я увидел и услышал всё это месяцем ранее, счёл бы себя совсем сумасшедшим. Но сейчас я лишь чувствую себя несчастным.

 

5.

— Отведи меня туда. Я буду знать, что с тобой всё в порядке.

Она растерянно посмотрела на меня, как будто я сказал что‑то не то. Может, я действительно произнёс в тот момент глупость какую‑то. Вообще не подумал о том, что мир — это не место, это много других мест, не связанных с моими.

— Одевайся.

Я накинул на себя куртку, а на ноги почему‑то надевать ничего не стал. Мы вышли из квартиры.

 

Я шёл позади Полины, не оглядываясь, как будто передо мною топал ангел‑хранитель. Мне было не совсем понятно, как через обилие жилых домов, пивнух и круглосуточных магазинов можно выйти в другой мир. Мы завернули за угол и шли по узкому туннелю их двух кирпичных стен. В далеке показался пустырь, где я уже год наблюдал стройку. Вместо шлакоблоков мы увидели небольшую тропинку, ведущую в темноту. И тут мне стало не по себе.

— Я думал по‑другому будет.

— Что будет?

— Облака, золотые ворота, пение ангелов как‑никак. Я думал так будет.

— У каждого он свой, мир душевный. Ты меня за руку возьми, а то мало ли.

Мы шагнули, я зажмурился, как будто мне вот‑вот должен был толчок по голове прилететь.

И всё-таки удар был — мне ударил в нос запах свежей сирени и груши. Я открыл глаза и увидел перед собою сад. Цвели в нём абсолютно все растения, даже те, что обычно делают это в другое время. Светлячки поднимались с травы и кружили рядом с нами. Белые мотыльки обнажили свои тонкие кружевные крылья. Ветер был тёплый и приветливый.

— Я останусь здесь, любимая.

— Ты не можешь.

— Почему же? Мне нравится здесь. Просто представь, мы можем тут пожениться.

— Нет! Нет! Я останусь, а ты иди домой. Ты физически не сможешь здесь остаться, иди домой.

Я схватил её за руки, прижал их к своей груди, но пока осмысливал, что именно следует сказать, она вырвалась. Полина взглянула на меня самыми грустными глазами, что я когда‑либо видел, сняла со своей руки кольцо и положила мне в ладонь. А дальше… а дальше была темнота.

 

 

6.

Я проснулся на балконе. Кое‑как поднял свою тяжёлую голову. У меня дико болело горло, дышать мог только ртом. Меня явно продуло, и уже пожалел о том, что всё‑таки убедил маму уехать. Ночёвка на свежем воздухе явно была лишней.

Ну и пришлось мне, как взрослому человеку, идти в поликлинику. Я шёл привычным для себя путём, смотрел в основном вниз, на тротуар. Только зря поднял взгляд — увидел старую знакомую, и она меня, к несчастью, тоже.

— Дима! Так давно не виделись. Как ты? Мы всей кучей к тебе заходили, твоя мама говорила, тебе совсем плохо. Сейчас то ты вроде бодрячком, даже бороду отрастил. Тебе идёт!

— Да болел просто.

— Оно и понятно. Ты знаешь, как стресс на иммунитет влияет? Жуть просто.

 

Мне совсем не хотелось с ней разговаривать. Я смотрел куда угодно, лишь бы не устанавливать никакого зрительного контакта. Совсем скоро я заметил по ту сторону тот самый туннель, тот самый пустырь и… Полину. Она явно надвигалась ко входу в иной мир.

У меня закружилась голова, всё вокруг стало сжиматься, и в ушах появился свист — мой мир стал одной большой мигренью. Я не мог оторвать взгляд от туннеля. Это был мой последний шанс уйти с ней, я не мог лишиться смысла своей жизни снова.

 

Я побежал к Полине, ноги сами несли меня. Пространство сжималось всё больше и больше, боковое зрение совсем отключилось, а даль заволоклась туманом. Я почти догнал её, почти схватил за плечо, как что‑то со всей силы влетело ко мне в бок.

Я отлетел на несколько метров. Взглянул вниз. Мои окровавленные ладони были прижаты к асфальту, колени — разбиты, а дышать было невыносимо больно. На голову мне давили разные звуки: лай собак, свист, сирены, крики и плач. Оглянулся — машина. Меня сбила машина. Я попытался встать, выкрикнуть, позвать Полину. Она просто ушла, тихо и не оглядываясь. Что‑то рядом со мной громко брякнуло — это серебряное колечко только что выпало из моего кармана.

 

7.

И вот теперь меня лечат, латают. У меня сотряс был и ушибов куча, ребро поломал. Сейчас-то я знаю: надо было мне всё же оставить свою оболочку. Душа нетленная — она и ходит меж мирами, тело ей лишь мешает. Но ничего, я буду ещё там. Один раз был уже на грани, знаю, как это. Только таблетки я пить не буду — они забирают у меня Полину ибо не верю, что она соврала.