ГЛАВА IV. ВКУС ЖЕЛЕЗА И СОЛИ

 

На материке у воздуха нет веса. Он стерильный, пропущенный через стальные легкие кондиционеров. На Острове воздух можно было пить, он пах йодом, гниющими водорослями и дымом Фумо, а здесь он не пахнет ничем. Кристоф купил мне духи — тяжелый флакон из толстого стекла. Я брызнула ими на запястье, и мне почудилось, что я снова бинтую руки грязными тряпками: запах был сладким и душным, как кровь, застывшая на жаре.

 

Чистота Кристофа была пугающей: он брился дважды в день, и его кожа пахла бумагой и мятой. В постели он был осторожен, словно боялся, что я рассыплюсь или, наоборот, укушу его, как та обезьяна из моей истории про Бонни. Он хотел владеть королевой, но спал с тенью, которая пахла морем даже после самого дорогого мыла.

 

— Ты снова не надела ожерелье, — Кристоф стоял в дверях спальни, застегивая запонки. В его голосе была невыносимая, мягкая назидательность. — Мы идем к Филиппу. Ты же помнишь брата?

 

Я помнила Филиппа. Того «подростка» со взглядом, полным страсти и яда. Филипп стал моей тенью. Если Кристоф любил меня как редкую картину, то Филипп изучал меня как взрывное устройство. Он начал приходить, когда Кристоф был на работе. Он не приносил цветов. Однажды он швырнул мне на колени сверток, в котором была сырая, истекающая кровью печень.

— На, ешь, — усмехнулся он. — Твой муж кормит тебя суфле. Но я-то видел, как ты смотрела на акулу в аквариуме.

 

Я не испугалась. Я взяла нож, которым Кристоф вскрывал почту, и рассекла плоть. Филипп затаил дыхание. Его страсть была в болезненном любопытстве — он хотел увидеть, как далеко зайдет «дикарка». А потом был бал, горы идеальной клубники и шампанское. Филипп подвел меня к клетке в подвале метро, где сидел облезлый серый попугай.

— Хочешь выпустить его, Вирена?

Я посмотрела на птицу. В её глазах не было жизни. Я поняла: Филипп просто еще один чужак, который хочет посмотреть на мой танец на обломках моей души.

— Нет, — ответила я, забирая ключ. — Я сожгу эту клетку вместе с тобой, Филипп.

Я вышла под ледяной дождь. В моей сумке лежал паспорт, украденный из сейфа. Мой внутренний Фумо наконец-то разразился пламенем.

 

ГЛАВА V. КРЫСИНЫЕ ТРОПЫ

 

Я не пошла в порт. Порт — это место, где тебя всегда ждет лодка, а я знала: любая лодка теперь принадлежит Кристофу или таким, как он. Я спустилась обратно, в чрево города, где тысячи черных вагонов скрежещут о вечность. Я сняла туфли, резавшие мне ноги, и пошла босиком по грязному кафелю. Здесь не пахло мятой. Здесь пахло жженой резиной, старой мочой и сыростью — почти как в той пещере у подножия Фумо, только без божественного присутствия.

 

Я поселилась в ночлежке у самой железной дороги. Стены там были обклеены старыми газетами, которые шуршали, как чешуя мертвой рыбы. Моей соседкой была женщина с лицом, похожим на сушеный кокос. Она не спрашивала моего имени. Она просто смотрела, как я достаю из сумки шелковое платье и разрываю его на длинные полосы, чтобы перебинтовать свои грязные ступни.

— Красивая тряпка, — прохрипела она. — Дорогая.

— Это чешуя, — ответила я. — Я её сбросила.

 

В эту ночь мне не снился Кристоф. Мне снился отец. Он снова толкал меня в воду, но теперь море было черным, маслянистым и полным обломков металлолома. Я плыла, и мои руки становились грубыми, как на Острове. Я училась дышать этим тяжелым, вонючим воздухом. Я поняла, что город — это тоже остров, окруженный не водой, а безразличием. Чтобы выжить здесь, нужно было снова стать хищницей.

 

Утром я вышла на улицу. У меня не было денег — те, что лежали под матрасом на Острове, давно сгнили в моей памяти. Я встала у входа в метро, там, где богатые люди в чистых пальто выходили на свет. Я не просила милостыню. Я смотрела им в глаза так, как смотрела на змей в лесу. Один мужчина остановился, испуганно дернул плечом и выронил монету. Она покатилась по асфальту — маленькое, тусклое серебро. Я наступила на неё босой ногой и почувствовала, как во мне просыпается старая Вирена. Та, что знала: за всё нужно платить — либо телом, либо кровью.

 

ГЛАВА VI. СЕРЕБРО ПОД НОГТЯМИ

 

Через неделю Филипп нашел меня. Он не был удивлен. Он стоял в дверях моей конуры, одетый в свое безупречное пальто, и вдыхал запах гнили с каким-то извращенным наслаждением.

— Кристоф сходит с ума, — сказал он, прислонившись к косяку. — Он подал в розыск. Он думает, тебя похитили злые люди с материка. А ты просто вернулась в свою грязь.

— Это не грязь, Филипп, — я чистила дешевую, вонючую рыбу, купленную на рынке за ту самую монету. — Это жизнь. Она пахнет так, как пахнет Фумо перед тем, как сжечь деревню.

 

Филипп подошел ближе и схватил меня за руку. Его пальцы были холодными.

— Пойдем со мной. Я дам тебе дом, где тебе не нужно будет притворяться. Я хочу видеть, как ты превращаешься в зверя. Кристофу нужна принцесса, а мне нужна ведьма.

Я посмотрела на нож в своей руке. На нем запеклась рыбья кровь.

— Ты хочешь купить мой танец, Филипп? Но у тебя нет таких денег. На Острове мы знали: чужак всегда платит больше, чем может унести.

 

Я полоснула ножом по своей ладони — медленно, глядя ему в глаза. Кровь была густой и яркой. Филипп отшатнулся. Он был храбр только в теории, только в своих душных фантазиях. Столкнувшись с настоящей, теплой болью, он стал похож на того самого серого попугая.

— Уходи, — сказала я. — Ты пахнешь мылом. Здесь этот запах вызывает тошноту.

 

Когда он ушел, я прижала окровавленную ладонь к газетной стене. Пятно расплылось, напоминая очертания Кораллового Острова. Я поняла, что больше не боюсь. Город перестал быть для меня стеклянным лабиринтом. Он стал моими охотничьими угодьями. Я научилась находить еду в отбросах, научилась спать, чутко прислушиваясь к шагам за дверью. Мое тело снова стало инструментом, а не украшением. Я была Виреной, но не той, что смеялась на яхте. Я была той, что знала вкус червивой клубники и знала, что червь — это и есть сердце плода.

 

ГЛАВА VII. ТАНЕЦ В СЕРДЦЕ ШТОРМА

 

Наступила осень. Дожди на материке стали холодными и колючими, как иглы морских ежей. Город захлебывался в серой воде. В один из таких дней я пришла к офисному зданию Кристофа. Я стояла у огромного зеркального входа, грязная, в обносках, с волосами, запутавшимися, как водоросли после шторма. Охранник попытался оттолкнуть меня, но я посмотрела на него так, что он отступил.

 

Кристоф вышел в окружении людей. Он выглядел постаревшим, его лицо стало серым, как асфальт. Когда он увидел меня, он замер. В его глазах промелькнула искра — нет, не любви, а ужаса. Он увидел то, во что превратилась его «дикая орхидея». Он увидел честную, неприкрытую дикость, которую нельзя было упаковать в шелк.

— Вирена? — его голос дрожал. — Боже мой... Пойдем, я отвезу тебя в больницу. Мы всё исправим.

 

— Ничего нельзя исправить, Кристоф, — ответила я, и мой голос прозвучал как скрежет металла о металл. — Ты вытолкнул меня из лодки, помнишь? Но я научилась плавать. В этой черной, вонючей воде, которую ты называешь городом.

Я протянула ему руку — ту самую, со шрамом от ножа.

— Возьми это серебро, Кристоф. Это всё, что я могу тебе дать.

 

Я разжала кулак. На его ладонь упала горсть рыбьей чешуи, которую я собирала всё это время. Она блестела на свету ламп так же ярко, как лунные камни его ожерелья. Люди вокруг зашептались, кто-то брезгливо отвернулся. Кристоф стоял, глядя на эту мертвую чешую, и я видела, как рушится его идеальный мир. Он понял, что никогда не знал меня. Он любил знак, но не само существо.

 

Я развернулась и пошла прочь, прямо в толпу. Теперь я была одной из них — серой птицей в сером городе. Но под моим лохмотьями билось сердце, полное раскаленной лавы. Я знала, что Фумо не гневается зря. Он сжигает только то, что должно быть сожжено.

 

Я дошла до набережной и посмотрела на серую воду реки. Там, далеко за горизонтом, был мой Остров. Но он мне больше не был нужен. Я сама стала Островом. Я залезла на парапет и закричала — громко, дико, так, как кричат чайки над косяком рыбы. Это был мой танец. Мой личный шторм. И впервые за всю жизнь я почувствовала, что я — на своем месте. Птица не просто улетела из хижины. Она сама стала небом.