Было весело, было шито и крыто — крестиком, гладью, пяльцами по мусальцам.

В поезде, да под курочку, с байками про ушастых зайцев.

За окном Монголия, Росинант в пене и образе адуу.

Вливаю не морщась архи́, за щеку шарик курута.

Жду.

 

Нервно размеренно бьются в припадке колёса, морин хуур выворачивает нутро.

Ночь вплетается в конский волос. Внутри шевельнулся...

Кто?

 

Звуки слипаются в многоголосый ком. Кого режет смычок — не разобрать.

Пульс — раненой птицей в черепе.

Монотонно. Безостановочно.

Взять, и... с хрустом, с оттяжкой. Кроша черепную коробку.

 

Тяжко.

Как это тяжко.

 

Морин хуур продолжает жить — вырывать с мясом, крушить,

биться об рельсы в субарахноидальном пространстве, в паутине мозга.

Мезгой заполняя пустоты.

— Что ты? Кто ты?

В ответ перебродивший желудочный запах.

— Ах!

 

Мир вращается и выворачивается. Красный меняется с грязновато-жёлтым местами,

скрываясь ошмётками тёмно-зелёными, оплывая чёрно-кровавой тягучестью.

Всё скользит, смещается, мучается.

Из самой подбрюшной глубины, виноватая без вины, исходит перебродившая истина.

 

Лёгкие выдают пузыри, хрипят горлом, накачивают череп,

и переполненное хлещет через.

Где-то между глазами, за лобной долей, мокрый кровавый моток — аксоны, дендриты.

Все позабыты, забвения не существует.

А морин хуур всё гудит, токует.

 

Во рту ржавый привкус.

 

Я уже ничего не боюсь.

 

Нет ничего и никогда не было.

Ни смерти, ни жизни.

Мы все пусты и чисты.

 

Набело.