Стихи Бертольта Брехта

Под серыми соснами — дом на снос.На свалке — полированный белый ларь.Что это? Прилавок? Или алтарь?Торговали здесь плотью Христа? Или кровьЕго разливали? Отмеряли холст?Торговец молился? Барышничал поп?Прекрасные божьи творения,— сосныСбывает соседский портной за бесценок.Перевод Е.Эткинда1939

 

Справедливость — это хлеб народа.Иногда его хватает, а иногда его мало.Иногда он вкусен, иногда в рот не возьмешь.Если мало хлеба, то правит голод,Если хлеб плох, вспыхивает недовольство:Долой негодную справедливость!Она выпечена неумело, она замешана бездарно.Она без пряностей, с черной коркой.Зачерствела справедливость, поздно она к нам пришла!Если хлеб хорош и его вдоволь,То можно жить единым хлебом.Если нет изобилья,Но зато есть справедливость,Ешь этот хлеб и работай так,Чтобы добиться изобилья!Если нужен ежедневный хлеб,То еще нужнее ежедневная справедливость,Она нужна не единожды на день.От рассвета и до заката, в радости и в работе,В радостной нашей работе,В тяжелую годину и в годину веселую,Ежедневно и в достаткеЭтот хлеб необходим народуСправедливость — это хлеб народа.Кто же должен печь этот хлеб?Тот, кто всегда печет хлеб.Тот, кто пек его издавна.И точно так же хлеб справедливостиДолжен выпекать народ!Хлеб ежедневный, хороший хлеб!Перевод В.Корнилова1948-1956

 

(Из пьесы «Мероприятие»)Кривда уверенным шагом сегодня идет до земле.Кровопийцы устраиваются на тысячелетья.Насилье вещает: «Все пребудет навечно, как есть».Человеческий голос не может пробиться сквозь войвласть имущих,И на каждом углу эксплуатация провозглашает:«Я хозяйка теперь».А угнетенные нынче толкуют:«Нашим надеждам не сбыться уже никогда».Если ты жив, не говори: «Никогда»!То, что прочно, непрочно.Так, как есть, не останется вечно.Угнетатели выскажутся —Угнетенные заговорят.Кто посмеет сказать «никогда»?Кто в ответе за то, что угнетенье живуче? Мы.Кто в ответе за то, чтобы сбросить его? Тоже мы.Ты проиграл? Борись.Побежденный сегодня победителем станет завтра.Если свое положение ты осознал,разве можешь ты с ним примириться?И «Никогда» превратится в «Сегодня»!1930

 

Продлится всего четыре недели. К началу осениВсе вы вернетесь домой. Но осеньМного раз придет и пройдет, а выНе вернетесь домой.Маляр вам станет рассказывать — мол, машиныБудут за вас воевать. Лишь немногимПредстоит умереть. Но вы,Сотнями тысяч будете вы умирать,Умирать в таком огромном количестве,каком никогда и никто еще на свете не умирал.Если мне доведется услышать,что вы воюете на Северном полюсе,и Индии, в Трансваале,Значит, буду я знать,Где ваши могилы.Перевод М.Ваксмахера1939-1947 гг.

 

IМы теперь беженцыВ Финляндии.Моя маленькая дочьВечерами сидит дома и ругается,Что никто из детей с ней не играет. Она немка,Разбойничье отродье.Когда я повышаю голос в споре,Меня призывают к порядку. Здесь не любят,Когда повышает голосРазбойничье отродье.Когда я напоминаю своей маленькой дочке,Что немцы народ разбойников,Мы оба радуемся, что их не любят,И оба хохочем.IIМне противно смотреть,Как выбрасывают хлеб,Потому что я родом из крестьян.Можно понять,Как я ненавижу войну!IIIНаша финская приятельницаРассказала нам за бутылкой вина,Как война опустошила ее вишневый сад.Оттуда, она сказала, вино, которое мы пьем.Мы опорожнили наши стаканыВ память о расстрелянном вишневом садеИ в честь разума.IVЭто год, о котором будут говорить.Это год, о котором будут молчать.Старики видят смерть юнцов.Глупцы видят смерть мудрецов.Земля уже не родит, а жрет.Небо источает не дождь, а железо.Перевод Б.Слуцкого1940

 

Во время бегства от маляра в Соединенные ШтатыМы внезапно заметили, что наш маленький корабль стоит на месте.Всю ночь и весь деньОн стоял неподвижно на уровне Луцона в Китайском море.Некоторые говорили, что виною тому — тайфун,свирепствующий на севере,Другие опасались немецких пиратов.ВсеПредпочитали тайфун немцам.Перевод К. Богатырева1941

 

Спектакль окончен. Сыграна пьеса. МедленноОпорожняется вялая кишка театра. В своих уборныхСтирают румяна и пот пройдошистые продавцыСмешанной в спешке мимики, сморщенной реторики.НаконецОсвещение сходит на нет, которое жалкуюРазоблачало халтуру, и погружается в сумеркиПрекрасная пустота поруганной сцены. В пустом,Слегка еще дурно пахнущем зале сидит наш добрыйДрамодел, ненасытный, пытается онВспомнить все про себя.Перевод В. Куприянова

 

Семь лет в соседстве с подлостью и злобойЯ за столом сижу, плечом к плечу,И, став предметом зависти особой,Твержу: "Не пью, оставьте, не хочу!"Хлебаю свой позор из вашей чаши,Из вашей миски - радости свои.На остальные ж притязанья вашиЯ говорю: "Потом, друзья мои!"Такая речь не возвышает душу.Себе в ладонь я дунул, и наружуПробился дух гниенья. Что за черт!Тогда я понял - вот конец дороги.С тех пор я наблюдаю без тревоги,Как век мой краткий медленно течет.Перевод Ю. Левитанского1925

 

Я, изгнанный на ярмарку, бреду,Живой среди живоподобных мумий;Кому продать плоды моих раздумий?Бреду по старым камням, как в бреду,По старым камням, вытертым до блескаШагами безнадежных ходоков.Мне «spell your name» твердят из-за столов,Ах, это «name» звучало прежде веско!И слава богу, если им оноНеведомо, поскольку это имяДоносом обесчещено давно.Мне приходилось толковать с такими;Они правы, что, судя по всему,Не доверяют рвенью моему.Перевод Е. Эткинда

 

После приказа властей о публичном сожженииКниг вредного содержания,Когда повсеместно понукали волов, тащившихТелеги с книгами на костер,Один гонимый автор, один из самых лучших,Штудируя список сожженых, внезапноУжаснулся, обнаружив, что его книгиЗабыты. Он поспешил к письменному столу,Окрыленный гневом, и написал письмо власть имущим."Сожгите меня! - писало его крылатое перо.-Сожгите меня!Не пропускайте меня! Не делайте этого! Разве яНе писал в своих книгах только правду? А выОбращаетесь со мной как со лжецом.Я приказываю вам:"Сожгите меня!"* Стихотворение написано под впечатлением открытогописьма писателя Оскара Мария Графа в связи с публичнымсожжением книг гитлеровцами 10 мая 1933 года.Перевод Б. Слуцкого

 

Знаю, что только счастливыйЛюбим. Его голосРадует всех. Он красив.Уродливое дерево посреди двораГоворит о скудости почвы, и все жеПрохожие бранят его уродцем,И они правы.Я не вижу на Зунде ни лодок зеленых,Ни веселого паруса. ВижуТолько дырявую сеть рыбаков.Почему я твержу лишь о том,Что сорокалетняя батрачка бредет согнувшись?Груди девушекТеплы, как в прежние дни.В моей песне рифмаПоказалась бы мне щегольством.Во мне вступили в борьбуВосторг от яблонь цветущихИ ужас от речей маляра,Но только второеВластно усаживает меня за стол.Перевод Е.Эткинда1939-1947 гг.

 

Вместо того чтобы в роще играть со сверстниками,Сидит мой маленький сын, склонившись над книгами.При этом всего охотнее читает онО мошенничествах, совершаемых богачами,И о бойнях, затеянных генералами.Когда он читает о том, что наши законыОдинаково запрещают богатым и бедным спать под мостами,Я слышу, как он хохочет счастливо.Когда становится ясно ему, что автор книги подкуплен,Лицо его юное вмиг озаряется светом.Это мне по душе, несомненно, и все жеМне хотелось бы дать ему детство такое,Чтобы в роще играл он с друзьями.Перевод Ю.Левитанского1939-1947 гг.

 

Скамейка, зеркало в надтреснутом овалеИ штифтик грима: с ролью на коленяхОна садилась здесь; и невод — опускалиЕго в оркестр во время представленья.А вот глядите — из времен гоненьяДоска для теста, стоптанный башмакИ медный таз — черничное вареньеВарила детям в нем; продавленный дуршлаг.Все на виду, чем в радости и в горе,Своем и вашем, правила она.О драгоценная без гордости во взоре!Актриса, беженка, служанка и жена.Перевод А.Исаевой1940

 

О радость начала! О раннее утро!Первая травка, когда ты, казалось, забыл,Что значит зеленое! Радость от первой страницыКниги, которой ты ждал, и восторг удивления]Читай не спеша, слишком скороЧасть непрочтенная станет тонка!О первая пригоршня влагиНа лицо, покрытое потом! ПрохладаСвежен сорочки! О начало любви!И отведенный взгляд!О начало работы! Заправить горючимОстывший двигатель! Первый рывок рычагаИ первый стрекот мотора! И первой затяжкиДым, наполняющий легкие!И рожденье твое,Новая мысль!Перевод Е.Эткинда1939-1947

 

Крысолов из города Гамельна —Это в Гамельне знает любой —Он тысячу, если не больше, детейСвоей дудкой увлек за собой.Он долго играл, их сердца смутив,—Это был превосходный мотив.Крысолов из города Гамельна,С малышами пустился он в путь,Чтоб место для них на земле подыскатьПоприличней какое-нибудь.Он долго играл, их сердца смутив,—Это был превосходный мотив.Крысолов из города Гамельна,А в какие он вел их места?Но дети взволнованы были меж тем,И, по-видимому, неспроста.Он долго играл, их сердца смутив,—Это был превосходный мотив.Крысолов из города Гамельна,Когда вышел из города он,Отменной игрою своей, говорят,Он и сам уже был покорен.Я долго играю, сердца их смутив,—Превосходный это мотив.Крысолов из города Гамельна,Далеко не сумел он уйти —Он сбился с дороги, в горах заплутав,И вернулся к началу пути.Слишком долго играл он, сердца их смутив,—Слишком был превосходен мотив.Крысолов из города ГамельнаБыл повешен, все знают о том,А все же о дудке, о дудке егоГоворилось немало потом.Он долго играл, их сердца смутив,—Это был превосходный мотив.Перевод Ю. Левитанского

 

1На девятый год бегства от Гитлера,Изнуренная скитаниями,Холодом, голодом зимней Финляндии,Ожиданием визы на другой континент,Умерла товарищ ШтеффинВ красной столице Москве.2Погиб мой генерал,Погиб мой солдат.Ушел мой ученик.Ушел мой учитель.Умер мой опекун,Умер мой подопечный.3Когда час наступил и не столь уж непреклонная смерть,Пожав плечами, мне показала пять истлевших легочных долей,Бессильная жизнь залатать шестой, последней,Я поспешно собрал пятьсот поручений,Дел, которые надо исполнить тотчас и завтра, в грядущем годуИ в ближайшее семилетие,Задал множество важных вопросов, которыеРазрешить могла лишь она, умирающая.И, поглощенная ими,Она легче приняла смерть.4В память хрупкой моей наставницы,Ее глаз, пылавших синим гневным огнем,Ее поношенной накидки, с большимКапюшоном, с широким подолом, я переназвалСозвездие Ориона в созвездие Штеффин.Глядя теперь в небо и грустно покачивая головой.Я временами слышу слабеющий кашель.5Руины.Вот еще деревянная шкатулка для черновиков,Вот баварские ножички, конторка, грифельная доска,Вот маски, приемничек, воинский сундучок,Вот ответы, но нет вопрошающего.Высоко над деревьямиСтоит созвездие Штеффин.Перевод В. Куприянова1941

 

Когда - во сне - он вошел в хижинуИзгнанных поэтов, в ту, что рядом с хижинойИзгнанных теоретиков (оттуда доносилисьСмех я споры), Овидий вышелНавстречу ему и вполголоса сказал на пороге:"Покуда лучше не садись. Ведь ты еще не умер.Кто знает,Не вернешься ли ты еще назад? И все пойдетпо-прежнему, кроме того,Что сам ты не будешь прежним". Однако подошелУлыбающийся Бо Цзюй-и и заметил, глядясочувственно:"Любой заслуживает кары, кто хотя бы однаждысказал о несправедливости".А его друг Ду Фу тихо промолвил: "Понимаешь,изгнаниеНе место, где можно отучиться от высокомерия".Однако куда более земной,Совершенно оборванный, Вийон предстал перед нимии спросил: "СколькоВыходов в твоем доме?" А Данте отвел его в сторону,Вял за рукав и пробормотал: "Твои стихи,Дружище, кишат погрешностями, подумайО тех, в сравненьи с которыми ты - ничто".Но Вольтер прервал его: "Считай каждый грош,Не то тебя уморят голодом!""И вставляй шуточки!" - воскликнул Гейне."Это не помогает, -Огрызнулся Шекспир. - С приходом ЯковаДаже мне запретили писать".- "Если дойдет до суда,-Бери в адвокаты мошенника! -посоветовал Еврипид. -Чтобы знал дыры в сетях закона". СмехНе успел оборваться, когда из самого темного углаПослышался голос: "А знает ли кто твои стихиНаизусть? И те, кто знает,Уцелеют ли они?" - "Это забытые, -Тихо сказал Данте, -Уничтожили не только их тела,их творения также".Смех оборвался. Никто не смел даже переглянуться.ПришелецПобледнел.

 

Корабль средь волн плывет,И видит рулевойЗа чуть приметной гранью водЗаветный город свой.Шуруйте угли в топках,Держите твердо штурвал,Чтоб рифы, мели, шквалыКорабль ваш миновал.Мечтают морякиВернуться в порт скорей,И есть, конечно, берега,—Мы знаем,— у всех морей.Давай шевели рукамиИ душу вкладывай в труд.Удачи надобно завоевать,Сами они не придут.Работа не проклятьеДля тех, кто свободен сам,Есть хлеб для них, и груды книг,И ветер — парусам.Чтоб город расцвел счастливыйИ вам наградой стал,Творить и мыслить должны вы,Ковать и плавить металл.Ребенку в колыбелиНужны молоко и хлеб,Чтоб щечки округлелиИ каждый мускул окреп.Он должен расти из пеленок,Хоть он и мал пока;Затем и кричит ребенокИ требует молока.Коль домом станет кирпичИ деревом — росток,Мы знаем, будет город у насИ сад в урочный срок.И так как матери нашиДля счастья нас родили,Клянемся жить для счастья,Для счастья всей земли.Перевод Арк.Штейнберга1948-1956

 

Одно прошу: не избегай меня.Твое рукопожатье — мне отрада.Ты стал глухим? Тебя мне слышать надо.Ты стал немым? Твой дух — моя броня.Ты стал слепым? К себе в поводыриПрими меня, твоим я буду взглядом.Позволь, как прежде, быть с тобою рядом,Как прежде, мне доверье подари.Не говори: «Я ранен, я калека!»Поддержки не чурайся, как чумы.Неверье недостойно человека.Тот несвободен, кто другому нужен.Я без тебя во мраке безоружен.Но я не только я. Я — это мы.Перевод Е.Эткинда1939

 

Чтобы выжить, необходимо счастье.Без счастьяНе спастись никому от холода,Голода, от людей.Счастье — помощь.Я был очень счастлив. Лишь потомуЯ все еще жив.Но, глядя в будущее, с ужасом сознаю,Сколько еще мне понадобится счастья.Счастье — помощь.Силён — кто счастлив.Крепкий борец и умный учительТот, кто счастлив.Счастье — помощь.Перевод В.Куприянова1939-1947

 

В такие дни нам с вами процветать бы!Дамон у Диониса был в долгу.Тиран сказал: «Я потерпеть могу».И смертника он отпустил на свадьбу.Заложник ждет. Должник, стрелой лети!Ты, даже зная, что тому, кто ловок,Проститься может множество уловок,Вернешься, чтоб заложника спасти.Святым тогда считался договор,Тогда еще блюли поруку верно.И пусть должник летит во весь опор,Жать на него не следует чрезмерно.Нам Шиллером урок достойный дан:Тиран-то был добряк, а не тиран!Перевод А.Голембы1939-1947

 

Читаю: пламя — благо для того,Кто смог набросить на него узду,А без узды оно страшней всего.Не знаю, что поэт имел в виду.В чем суть столь необузданной стихииИ столь полезной — если автор прав?Как прекратить ее дела лихие,Смирить ее неблагонравный нрав?О пламя, пламя, о природы дочь!В фригийской шапке шествуя мятежно,По улицам она уходит в ночь.Прошли повиновенья времена!С прислугой обращались слишком нежно?Так вот чем отплатила вам она!Перевод А.Голембы1939-1947

 

В ленивом и обрюзглом этом телеГнездится разум, словно злой недуг.Тут блеск мечей, и шлемов, и кольчуг,А он тоскует о разумном деле.Пока над ним не загремит трубаИ Фортинбрас под грохот барабановНе поведет на бой своих болванов,Чтоб Данию покрыли их гроба.Вот наконец объят негодованьемТак долго колебавшийся толстяк.Пора покончить с жалким колебаньем!О, если бы, избавясь от химер,Он водрузил над Данией свой стяг,Явил бы всем он царственный пример.Перевод Е.Эткинда1939-1947

 

О бранденбургский парк былых времен!О духовидцев тщетные мечтанья!И воин на коленях — эталонОтваги и законопослушанья!Лавровый посох очень больно бьет,Ты победил наперекор приказу.Безумца оставляет Ника сразу,Ослушника ведут на эшафот.Очищен, просветлен, обезоруженОпальный воин — и крупней жемчужинХолодный пот под лаврами венка.Он пал с врагами Бранденбурга рядом,Мерцают пред его померкшим взглядомОбломки благородного клинка.Перевод А.Голембы1940

 

1На пустой земле, где ветер лют,Каждый поначалу наг и худ,Зябко ждет, когда придет черед:Женщина пеленкой обернет.2Не желал никто его, не звалИ за ним повозки не послал,Был он не известен никому,Но мужчина руку дал ему.3И с пустой земли, где ветер лют,В струпьях и коросте все уйдут.Наконец, полюбят этот свет:После горсть земли им кинут вслед.Перевод В. Корнилова.