Слишком странный, чтобы жить, слишком редкий, чтобы умереть @

Его́р Ле́тов ( И́горь Фёдорович Ле́тов) 10 сентября 1964, Омск, СССР — 19 февраля 2008, Омск, Россия Феномен Егора Летова — это уникальное сочетание бескомпромиссного панк-бунта, глубокой поэзии, философской насыщенности (влияние Достоевского, Борхеса) и новаторского подхода к звуку, который создавал «хаотическую», но осмысленную эстетику, обращенную к самым разным слушателям, от экстремистов до интеллектуалов, и отражающую «войну» человека с миром и самим собой. Он стал символом русского андеграунда, сочетая личную свободу, экзистенциальный поиск и мощный, «огнедышащий» голос русской рок-культуры, который не нуждался в пиаре. (с) "Черные (иногда синие) буквы «гроб» на серых бетонных заборах девяностых — воспоминание, которое из памяти запросто не сотрешь. Встречались они вряд ли реже популярного в те годы заклинания «Банду Ельцина под суд», но впечатление производили, пожалуй, посильнее. В российских школах еще временами попадались щиты, расшифровывавшие эту аббревиатуру — «Гражданская оборона», — однако ясности они не добавляли. В эпоху, когда на стенах и заборах писали очень много разного, эти четыре буквы были, безусловно, самыми загадочными и странным образом притягательными — особенно для тех, кто (как автор) долгое время понятия не имел, что же они все- таки означают. Ясность наступала постепенно. Вот какие-то немытые люди в переходах и на улицах поют «Все идет по плану», а вот практически иконический очкарик на обложке «Красного альбома». Песни, записанные там или на оформленных психоделическими коллажами альбомах «Коммунизма» и группы «Егор и [обалдевшие]», на неокрепший ум производили эффект по-настоящему психотропный и так или иначе делили существование на «до» и «после». Летов умер 12 лет назад, но даже сейчас детали этой головоломки никак не складываются в хоть какое-то внятное единое целое. При этом между ее частями гудит электрическое напряжение такой силы, что и сегодня способно всерьез поразить людей любого пола, возраста и вероисповедания. Случаются вещи по-настоящему парадоксальные: вспомним, например, как Олег Кашин во время интервью включал запись поздней летовской песни «Приказ No227» Никите Михалкову. Если подходить к поиску объяснения всего этого с позиций элементарного искусствоведения, то ответы можно попытаться найти в основных вехах летовской биографии. Главная в этом смысле — принудительный курс нейролептиков, пройденный в юности. Тогда Летов чуть не ослеп и, по его собственным словам, понял, что бояться уже нечего. Эпизод, что и говорить, яркий, из него так и хочется вывести и стоицизм, и парадоксальность сознания, и всю прочую «завтрашнюю психоделию» (именно так — «Психоделия Tomorrow» — назывался один из инструментальных летовских альбомов девяностых). Ведь и правда часто бывает так, что самый очевидный ответ оказывается верным, но не в данном случае. Это как с одной из самых известных летовских мантр «Я всегда буду против». Ее легко поднять на знамя борьбы против всего плохого (ну или против всего хорошего), однако даже самые оголтелые активисты почуют, что есть в такой экспроприации некоторое упрощение. Самой точной смысловой рифмой из летовского же канона здесь, пожалуй, будет «Я летаю снаружи всех измерений». Эта странная формула звучала и звучит максимально вздорно — хоть в восьмидесятых, когда была записана впервые, хоть в нулевых, когда была перезаписана для последнего альбома «Гражданской обороны» «Зачем снятся сны». Речь здесь идет о максимальном отрицании, предельной сепарации, которая только и дает возможность сверхстрогого и очень чистого переживания настоящего момента. Моментов этих на летовскую биографию пришлось не один и не два. Были и преследования КГБ, и участие в лимоновской НБП (деятельность в России запрещена. — Правила жизни), а также в организованном совместно с Баркашовым «Русском прорыве». Были какие-то бешеные концерты в пыльных ДК. Был уход с радаров. Был невесть откуда (как тогда казалось) взявшийся трибьют большой советской музыке под названием «Звездопад» — от «На дальней станции сойду» до фантастически переигранной темы из «Своего среди чужих, чужого среди своих» (вот и рифма к михалковскому открытию Летова). Многие великие люди прошлого — от Петра Вяземского до Корнея Чуковского — независимо друг от друга сходились в мысли, что в России необходимо жить долго. Ибо только на долгой дистанции можно прочувствовать энергию этой странной территории, которую Максимилиан Волошин называл странной божьей делянкой. Летов о том же самом высказался короче — от словосочетания «русское поле экспериментов» у всякого местного жителя по хребту пробегут мурашки, даже если ни о какой «Гражданской обороне» он и слыхом не слыхивал. В России надо жить долго, но Летов прожил всего 43 года. Однако именно на них пришлись главные изломы русской истории последних десятилетий. С точки зрения концентрации потрясений сравниться с этим периодом в ХХ веке могли разве что первые сорок лет советской власти. Известно, что при разломе выделяется огромное количество энергии. И вот именно эти самые разломы, кажется, и фиксировала летовская музыка. Именно отсюда произрастает заключенное в ней острое ощущение почвы. Причем не в поэтическом, а в самом что ни на есть физиологичном смысле. В этих песнях была и есть какая-то тяжелая, пахучая, осязаемая землистость — «русское поле источает снег». Чтобы не быть голословным, рекомендую переслушать при случае, например, альбом «Война» — даже в самом лютом иноязычном хардкоре или блэк-метале, пожалуй, сложно найти запись более жуткую, исступленную и при этом намертво захватывающую. Впрочем, если бы речь в его песнях шла только о бешеном трагизме русской жизни, они так и остались бы документом смутных времен, вещью в себе. Однако нет, пожалуй, в российском рок-андеграунде второго артиста, которого с одинаковым успехом слушали бы и распоследние экстремисты, и рафинированные интеллектуалы. Не было второго настолько бескомпромиссного подпольщика, из-за интервью которого ссорились бы два глянцевых (!) журнала — а такой эпизод случился через несколько лет после смерти Летова. Дело тут, очевидно, в том, что, начав с уже упомянутой фиксации этого самого разлома, Летов в конце девяностых (альбомы «Солнцеворот» и «Невыносимая легкость бытия») занялся проявлением, что ли, той самой бешеной энергии. Той энергии, из-за которой мы до сих пор не можем определиться с отношением к «лихим девяностым». Не в последнюю очередь не можем, кстати, из-за амбивалентности эпитета, означающего одновременно беду и молодецкую удаль. В последние годы Летов будто бы стремился быть уже не музыкантом, а каким-то особым приспособлением для трансляции этой силы, которой, кажется, и движима была во все времена русская история. И вот именно в такой постановке творческой задачи и лежит отгадка того, почему эти дикие, кустарные, чудовищные и прекрасные песни и сегодня звучат так, будто записаны не вчера, не сегодня и даже не завтра. Будто бы были они всегда, где-то там — снаружи всех измерений." Ярослав Забалуев _____________________________________________________________ "Игорь Летов (так на самом деле звали музыканта) происходил из скромной, но интеллигентной семьи. Едва окончив школу, он отправился из родного Омска в Москву, где по протекции брата-саксофониста имел все шансы влиться в богемную арт-тусовку: занимался у барабанщика «Звуки Му», участвовал в курехинской «Поп-Механике», ходил на концерты авангардной музыки, познавал Джона Кейджа, вникал в творчество московских концептуалистов. Но резко вернулся в Омск, где на мерзлой, неблагодарной местной почве стал с нуля стал создавать свою сцену. Вместо изученного в Москве рафинированного авант-джаза он принимается играть примитивный и бескомпромиссный панк-рок с матом и политизированными текстами. Его насильно отправляли в психиатрическую лечебницу, он скрывался по всей стране от КГБ. Немногим позже, когда «Гражданская оборона» обрела огромную популярность и все дороги были открыты, он распустил группу и ушел в глубокое подполье, пока в стране кипели большие перемены. В середине девяностых он вышел из подполья и принялся противостоять новому режиму в рамках прокоммунистического движения «Русский прорыв», откровенно маргинального, не имевшего серьезных шансов на политической арене — выражаясь летовскими же словами, «заранее обреченного на полнейший провал». Летовский красно-коричневый демарш стал шоком для многих слушателей, которые не поспевали за его изменчивыми политическими взглядами. Вообще, общественное восприятие «Гражданской обороны» менялось не раз. Если в 1980-е они были легендами андерграунда, идолами контркультуры и борцами с советским строем, то уже в 1990-е приличная публика по-снобски воротила от них нос, считая какими-то грязными панками и чуть ли не фашистами; их концерты проходили в предназначенных на снос окраинных кинотеатрах, на которых проливалось пиво, вырывались кресла и выбивались зубы. Более-менее выправляться ситуация стала в нулевых, когда про «Оборону» стала писать глянцевая пресса, ее начал признавать истеблишмент и полюбила интеллигенция. Но сам Летов оставался таким же непримиримым, просто он отошел от политической игры, стал мыслить в совсем иных масштабах, и его перманентный бунт вышел уже на какой-то надмирный, метафизический уровень. Всякий раз оказываясь в ситуации выбора, он поступал наперекор любым ожиданиям, выбирал заведомо проигрышную позицию, а свой подход он не раз объяснял в собственных песнях: «Я всегда буду против», «По линованной бумаге ты пиши напоперек», «В проигранной войне сопротивляйся до конца». Но еще чаще он пел о том, что находится где-то вовне, летает снаружи всех измерений, а один из самых лаконичных и запоминающихся образов в его творчестве — монетка, упавшая третьей стороной. В его песнях достаточное количество свинцовых мерзостей жизни: «грязный бинт и окно за окном», «колючая проволока вдаль километрит», «обильно унавоженные кладбища и огороды» и так далее — продолжать можно долго. Но за всей этой круговой обороной из мата, жестких образов, ощетинившихся гитар и бьющих по голове барабанов скрывалось нечто совсем другое. В поздней песне «Слава психонавтам» он чествовал «первопроходцев своих беспредельных пространств, своих разноцветных глубин» и сам относился к той же породе. Он был по сути своей не реалистом, а сказочником, фантастом. На каждый «грязный бинт» у него находятся «ошеломительные луноходы, позаброшенные в звездной пыли». И даже если пластмассовый мир победил, он оставляет за собой право на оборону, пусть даже ее и составляют миражи вроде солнечного зайчика." Дмитрий Ханчин ______________________________________________________________________ Юрий Шевчук: Для меня он был всегда той крайней чертой, границей свободы, далее которой, наверное, уже полный беспредел! Это такое зияющее чёрное и сверкающее белое, абсолютная погружённость и внимательное отношение, сочувственное проживание с этой грязью жизни и прорыв в какие-то духовные небеса, вершины. Тьма и свет — вот что такое Егор Летов.@