I. «Предзимнее». Это стихотворение я схватил в свои номинации, можно сказать, импульсивно. Увидел где-то случайно и меня поразила последняя строчка своей невероятной выразительностью, физическим ощущением, закованным в слова.
Потом я перечитывал текст несколько раз, видел уже места, где автор привычно любовался собой, где пристраивал веранду, а потом флигель сюжета, где выскальзывало управление прямой речью, где как бурлак тащил баркас текста против течения размера и где раздумывал, что же всё-таки делать с этой актрисой, и, похоже, так и ничего не придумал.
Моё отношение к тексту менялось, становилось то скептичнее, то насыщеннее, был момент, когда я узнал, что Южаков в больничке, и текст осветился этим обстоятельством. И уже не разобрать, каким было моё первое впечатление, а какое оно сейчас, стало оно лучше или хуже. Можно, наверное, сказать, что, читая его «по службе», я отчасти им раздражён, и он мне надоел.
Но всё это не касается последней строчки.
«Кленовый лист в остекленевшей луже» – это как имперская печать на сургуче, конверт с такой печатью невозможно бросить в корзину с мусором, косишься на эту печать и думаешь о далёкой метрополии, о последних парижских модах и о том, что всё будет хорошо.
II. «Проводы». Текст, от которого я пришёл в детский восторг, когда прочитал в первый раз. В нём все мои любимые приёмы, любезная моему сердцу «музыкальная» интонация, великолепный тембр, на грани надменности и отстранения.
Здесь провожают паровозы
Совсем не так как паровозы
Забавно наблюдать, как неискушённые читатели впадают в ступор и в негодование от первых же строк. Здесь потрясающая демонстрация того, как оживает лексика в разных рядах. Два одинаковых слова, окружённые разными словами – это слова уже с разной семантикой. И здесь совершенно разные «паровозы», первые это, скажем, паровозы братьев Люмьер и первые паровозы из Царского Села, а вторые – это уже паровозы с «Прощанием славянки» или те, которые наши вперёд летят. И мне непонятно, как это можно не увидеть и не насладиться этим.
Я на перрон принёс две розы,
Оттенка антрацита розы
Здесь сложнее, тоньше, виртуознее. Герой принёс две розы – в России это знак смерти, герой принёс их «на перрон» – это очень крутая неточность. Потом он их положит на «пахнущий берёзой тендер», но это уже другой виток сюжета, а пока он принёс их «на перрон», как на площадь, ли как на поле, или даже некое плато, священное плато прощания с эпохой. Вроде понятно, свыклись с этой неточностью, и вдруг опять это чудовищное раздвоение – оттенка антрацита розы – о боже, что теперь-то происходит?
А происходит завораживающая картина: две первые розы уже как-то подозрительно отражались друг в друге, затем они отразились чёрными углями вторых роз, и были подхвачены общим приёмом всей строфы – как будто пространство перегородили зеркалом и в нём стали бесконечно отражаться эти чёрные розы, как угольные топки, как чёрные клубы дымов, тянущиеся до горизонта.
И это только начало текста, а если я буду расписывать его весь, тогда будет нечестно, потому что станет очевидно, что этот текст должен победить и у конкурентов нет никаких шансов.
III. «Невы». Стомиллионная вариация. Что можно ещё такого выдать про питерские каналы четырёхстопным ямбом? Я сам про Спб тонну написал. Не сказать, что удивить невозможно, писать сквозь его призму – уже само по себе чего-то добиваться, звук уже обретает акустику городских колоннад. Но редко, чтобы не впасть в инерцию мифа, в заезженные мотивчики, в открыточное блабла.
И совсем редко, чтобы автор, не живущий в Питере, попал в ритмику этого города и не сбился, не сорвался в то самое пустое блабла.
Для этого нужен личный опыт, не книжный, не киношный, но опыт какого-то настоящего переживания, происходившего с тобой, чтобы словно разряд дефибриллятора пробудил смутное воспоминание по силе абсолютно точного.
так тянет с невского тоской
не знаю по кому
Автор и правда не знает по кому, это не кокетство. Стихотворение о невозможности памяти, о странном свойстве памяти, обрушивающей какие-то важные воспоминания. И, может быть, так канет бесследно память всей нашей жизни. Это ощущение обрушивается самой природой, бесснежной зимой, «январской весной», несоответствием наших ожиданий и реальности. Автор может и хотел бы использовать антураж города мимоходом, как призму, как условность, но особенность этого текста: поэтика текста, попав будто в некий механизм города, уже не может увернуться от ритма этого механизма, и личная история тонет в механике этого строгого часового хода.
«верни мне питер хоть чуть-чуть» – это боль от смутности воспоминания, когда знаешь, что подробность ужасна, но ещё немного и ты окончательно забудешь всё, и неизвестно, что лучше, помнить умершее-умершее-умершее счастье или не помнить ничего.
