Скарабейное

1. ФОТОГРАФИЯ Шесть Роз
 И когда спрашивают, почему я снимаю «неприглядную сторону жизни», отвечаю: «Потому что я — её часть». Дмитрий Марков.   спи нелюбимый город под дымным никабом фабрик под красотой осенней раздавленной в тесноте листья сухие листья моих чёрно-белых кадров липнут к прозрачным стенам заблоченных соцсетей   выставить свет за окна пусть ночь потолкует с ним как с мёртвой синицей ветер с библией старовер голос твой севший голос ломает природу снимка перед щелчком затвора смотри не смотри наверх   в пыльную плёнку неба её не спасёт проявка взгляд мой всегда нерезкий когда ты не хочешь жить может быть слезы может (что более вероятно) открытая диафрагма дыши же мой друг дыши Всё моё — интонация, свежий образный ряд и любимая городская лирика. Первым делом в меня-читателя попадает богатая и очень точная образность. Под дымным никабом фабрик — гениальный образ, дающий фабричному дыму значение укрытия, таинственности, угнетения. Красота осенняя, раздавленная в тесноте — лаконичная и болезненная формулировка уродства мегаполиса. Ветер с библией старовер… Текст выдержан в уникальной авторской интонации на стыке усталости, отчаяния, нежности и профессиональной рефлексии. И ни йоты пафоса, ни единого клише. В сквозной метафоре два пласта реальности город(жизнь)/фотография не просто сравниваются — они сплавляются. Листья — это одновременно и реальные листья, и кадры. Прозрачные стены — это и стекло, и интерфейс соцсетей. Дым — это и смог, и зерно фотоплёнки. Рваный, "дыхательный" ритм идеально соответствует содержанию: это не плавная песня, а серия снимков, вздохов, попыток поймать фокус. Это текст-документ и текст-исповедь человека, который видит мир через объектив и через сердце одновременно, и это зрение болезненно и прекрасно. 2. Здесь даже выбора не было. Один из самых любимых авторов, тексты которого всегда в меня попадают, даже если я их не до конца понимаю. Вся поэтика sky line для меня медитативна, попадает в дыхание или сбивает его, но именно так, как нужно для отрезвления в определённый момент, для остановки и осознания.
 *** sky line там где мы уйдём небо скошено в доски прячется   все осы выпущены дорожки вылощены ночь пасмурная   приживутся потом ещё полотенца повесят чистые хорошо будет   там где мы уйдём сосны спилены дым застрял в трубах   меньше птиц останется будто слушать их самая божья заповедь   мы оставим её другим с нашим садком и дымом не с собой же их   будет жить река по её плечам вечерами пересчитывает огни маленький бог Эстетика опустошения, в которой уход людей показан не как трагедия или освобождение, а как факт, вскрывающий саму природу пространства. Простой и обыденный факт. Текст тонкими штрихами прорисовывает грани запустения и нового, призрачного порядка /дорожки вылощены, полотенца повесят чистые/.
Это взгляд не участника, а наблюдателя из будущего или извне, удивляющий гипнотической отстранённостью. Ритм нарочито неровный, спотыкающийся, как шаг по заброшенной даче. Короткие строки чередуются с более длинными, создавая эффект паузы, вздоха, недоговорённости. Это не декламационные стихи, а тихий, внутренний монолог, где каждая строфа — это практически самостоятельный кадр. Блестящая работа с глаголами и состоянием. Глаголы здесь — ключ к смыслу. Они почти всегда в страдательном залоге или будущем времени, подчёркивая отсутствие агента, утрату воли. Этот грамматический выбор — сознательный и очень точный художественный приём. В тексте нет ни эмоциональных оценок, ни ностальгии, ни ужаса. Есть констатация и лёгкая, холодная грусть. Эта сдержанность и делает текст сильным. Чувства не названы, но провоцируются у читателя через детали: выпущенные осы, пасмурная ночь, застрявший дым. Безупречное чувство языка, способность говорить о большом через малое и создание уникальной, запоминающейся атмосферы тихого апокалипсиса при помощи минималистичных, но предельно насыщенных кадров. 3. Третий мой номинант, увы, не подал работу, что очень жаль. Знай я заранее, были ещё в списке прекрасные стихи, которыми хотелось поделиться. А так — остались мы без Ухи. Дописывая, заметила, что все три текста об уходе, но пропитаны светом и надеждой, пусть и призрачной. И этот свет — главное.