У подножия... или муки творчества

А в то время как оскароносные обитатели Олимпа совершали победные шествия, и в круизах упаивали вином своего творчества души страждущих магии слова, в это же время у подножия Олимпа отчётливо раздавалось некое шуршание... Так в посёлке N Тверской губернии решено было прибегнуть к разнообразию творческого формата и в очередной концертной программе дать волю поэзии. Задумка состояла в том, чтобы стихи были наши, родные, самодельные. Кандидата в жгущие глаголом было три, но один отсеялся, не выдержав морального давления от боязни панических атак, пересыхания гортани, тремора в руках. Осталось двое - Богуслав и статный пожилой капитан Третьего ранга с приставкой “экс”. Обстоятельства вынудили Богуслава проделать то, о чем он мог только мечтать – перебрать свой конкурсный архив ПБ и перенести его в собственный. Творений в полном собрании оказалось ровно 66. Там была всякая всячина, но меня, как грядущего в мир поэта, интересовали разумеется стихи. Их было немного, но среди них обнаружились и две находки - одно стихотворение, о существовании которого я вообще позабыл, а другое предстало абсолютно новым творением, так, что прочти мне любую из его сорока строк, я бы ответил, что впервые слышу. И лишь тщательно всковырнув память и контекст конкурсной темы, я начал что-то припоминать и признал таки кровинушку своим биологическим чадом. Но предупреждаю, дабы не сочли за рекламу, что всего этого на моей странице нет, и не знаю как скоро появится... К подготовке программы отношусь соответственно своему характеру, никогда не готовлюсь заранее, и только непосредственное приближение момента истины способно пробудить того самого жареного петуха, который и должен клюнуть меня туда, откуда придёт и остальное – вдохновение, чувство долга, драйв. И вот уже остаётся последний день, утром раскладываю на полу пасьянс из нотных листов и стихов, колдую, переставляю, совмещаю несовместимое. Контуры сюжета прорисовались, доминирующей и связующей темой стала природа в разнообразии её оттенков и времён года – пятнадцать музыкальных номеров и по пять стихотворений у меня и моего коллеги-чтеца. Начитываю свои пять, вникаю в то, как смыслы должна передавать интонация, от одного из них даже прослезился – во что творит силище искусства! А вечером после работы чувствую, что сил для подготовки уже нет. Да я бы и просто поболтал вокруг стихов, но взаимопонимания у коллег это не найдёт, большинство привыкло к строгому ведению программы – то есть высказался бодро, ёмко, стандартно, объявил номер и вали со сцены или играй. Говорю себе за день до концерта – утро вечера мудреней, лучше устранить недосыпы и вялость. И вдруг... неожиданно в кровать прилетает удар – осознаю, что в нескольких из пяти моих стихов слух режет повторение слов, и не абы каких, а из традиционного набора, отдающего пафосом графоманской вкусовщины. А что для графомана самое главное? Коли нет большого таланта в стихосложении, то хотя бы прикрыть, насколько возможно, банальность и бездарность. В большом потоке творчества “ароматы” и “сонеты” благополучно растворились бы, но даже в двух из пяти стихотворений – это перебор. Внезапно тумблер сна, готовый переключиться и унести меня в сладостные покои, превращается в тумблер сирены, бьющей по ушам, голове, и чем больше перебираю слов для замены и протезирования текста, тем больше понимаю, что я в тупике. Завершающая строфа звучала: “Я в твои проникну золотые сны Лунной серенадой под сонет весны”. На замену “сонету” крутятся мухами вокруг мозга - романс, каприс, куплет, мажор, гобой, рояль, балет. Мозг отчаянно отгоняет все эти слова, но они лезут по кругу, беспрерывно и вне очереди. На помощь приходит телевизор, но и он оказывает слабое анестезирующее воздействие. И лишь где-то в третьем часу по неведомым мне законам, и не без помощи В. Соловьёва, удаётся перейти в безмятежные миры. Ну, а утром чуть свет, спокойно и торжественно, словно с небес спустилось слово “капель” и заняло законное место в словесной конструкции, потеснив собою сонет, подобное произошло и с “ароматами”. И началась писанина текста для мероприятия... И вот я уже на сцене, в состоянии измождения, с отсутствием оперативной памяти, а мозг мой, словно на верёвке, волочится всегда где-то позади. Но когда дело доходит до чтения стихов я собран, читаю громко по бумажке, внятно, артикулирую смыслы в уши слушателя, иногда прибегаю к скупой жестикуляции рук, боясь затмить блистательное выступление юного Александра пред Державиным на экзамене в лицее. Капитан третьего ранга читает более глухо и монотонно. Но в целом народ принимает тепло, с аплодисментами. Если, конечно, поверить, что это искренне, а не просто отрабатывание номера зрителями. Но коллег-музыкантов раздражает моя вялость на сцене, какие-то пульты, стулья, не убранные своевременно, падающие ноты, паузы и зависания, когда я перехожу от ансамблевой игры и аккомпанемента вокалистам к судорожному перебиранию своих бумажек и запускаю в движение дальнейший ход сценария. В итоге, особо нежные и щепетильные коллеги косячат, не попадают в ноты, из гортани вокалистов раздаётся фальшь. Но во всём, конечно, виноват я и моё крайне низкое либидо, не способное вдохновить на большие высоты преданных служителей муз. Вот из такого сора и стыда, обычного русского и испанского, у нас в этот раз рождались стихи в небольшом провинциальном посёлке N, что на острове славного Селигера. А в целом, чтобы уж совсем дело не дошло до харакирей кишечной области живота, я говорю себе обычно – кто хочет искать смыслы, видеть зерно, тот найдёт, а кто копается в навозе, там всегда и будет оставаться. Ибо в этом плане я боец закалённый, и готов прощать себе и всем, кого обидел... И если говорить о светлой стороне дела, то по окончании концерта к моей жене в зале обратилась женщина, и молвила, что последний стих был шедевром, и она хочет иметь текст его. Отрадно то, что женщина эта достаточно умна, и мы имели с ней затем продолжение общения в соц. сетях. В заключении что-то ещё можно было бы добавить, но пусть будут три точки.