Поэтическое обозрение с Борисом Кутенковым

Стихотворение Елены Тютиной-Уваровой пронизано исторической памятью. Можно сказать, что перед нами личный автофикшн – далёкий от документалистики, вряд ли списанный с натуры, но при этом не вымышленный: чувствуется, что всё это живо волнует автора. Представленный текст вновь даёт возможность порефлексировать на тему документальной литературы и вымысла, их сложного сочетания, привнесения особой интонации и писательского ракурса в то, что далеко от fiction. Автору не откажешь в определённом мастерстве: «металась лихорадочно ветла, скрипела обессиленно олива» – строки, затягивающие в поток суггестии. Версификационная сторона здесь вообще на довольно хорошем уровне. Из недостатков стихотворения – когда появляется дидактическая нота, сразу же спадает энергия. «Но голод не страшней доносов, лжи…» – здесь вместо музыкального начала возникает тяжеловесность, строка перегружена согласными. Ещё – в начале стихотворения не нужно бы заканчивать первую часть второй строки на слове «оттого», оно не несёт семантической нагрузки, не должно выделяться в ударной позиции – всё это провисания смысла, связанные с попыткой «впихнуть» готовый смысл в готовый размер: типичная ошибка авторов этой десятки, к которой я буду не раз возвращаться на протяжении разбора. В дальнейшем с этим нужно обходиться осторожнее. И последнее – посоветовал бы реже использовать грамматические рифмы («листком / окном», «суете / кресте») – они почти неизбежно примитивизируют стихотворение, нужен высочайший уровень мастерства и образа, чтобы мы могли их не замечать. Думаю, что автор к этому ещё придёт.

Кажется, что это стихотворение могло бы стать частью цикла: есть ощущение фрагмента, недостаточности в качестве целого, несмотря на подробность описаний. Возможно, такое впечатление создаётся из-за нераскрытости потенциала стихотворения – пока перед нами хорошая, добротная, изобилующая удачами, но всё же не более чем пейзажная лирика; картина, метафизические возможности которой превышают замах получившегося текста. Тем не менее, отмечу те самые удачи, связанные, например, с вкраплением прямой речи (фраза «не порти хлеб» – ёмкая, лаконичная, погружающая в ситуацию, в контекст воспоминания). Такие моменты беспроигрышно действуют как выход из описательности и ровности – впрочем, нужна ли стихотворению «беспроигрышность» на любом уровне, вопрос дискуссионный. Отметил бы также ненавязчивые аллитерации – «тела», «полем», «ливнем». Последние два слова, «полем» и «ливнем», синтаксически разноплановые, даны в тесном соседстве, отчего создаётся ощущение единства, неразрывности картины. Есть определённая магия:

Пожалуй, это лучшие строки, на которых стихотворение взлетает. Вообще, нужно сказать и об умении перейти от земного, конкретного, описательного – к укрупнению картины, видимости невидимого («размывается этот слой», пишет автор). Но думаю, в этом направлении ещё есть куда двигаться.

В этом стихотворении как будто предусмотрены два варианта концовки – лучшие, чем имеющийся. Это строка «липкого, как липовый мёд, “Буратино”» – акцентированный финал, логически обусловленный, и строка «а ты поклянись мне, что жить будешь долго-предолго!». Кажется, второй вариант даже лучший – он создаёт определённый простор читательских интерпретаций, «замыкает» (в лучшем смысле) историю в собственных границах, но при этом границы условны и не противоречат свободе: сюжет способен восприниматься читателем многообразно. Этой истории не нужно никаких выводов; финальный катрен стихотворения – искусственно привнесённый, пытающийся расставить какие-то мнимые точки над «у» (верно, что оно, по Маяковскому, в этом не нуждается), сделать умозаключения, которые чаще всего мешают стихотворению. Вообще, такие строки, как «Дети впервые увидели смерть – и она им противна», излишни. Пусть читатель сам это почувствует: меньше разжёвывания, больше ассоциативного подтекста. Как говорится, если надо объяснять – то не надо объяснять, можно легко впасть в тавтологию; скажем, эта строка явно избыточна, ведь не скажешь же, что смерть приятна, вызывает наслаждение и так далее. Сам сюжет интересен, но специфического начала поэзии тут не чувствуется: вполне можно было изложить это в виде прозы или разговорной речи. Поэзия в первую очередь – не слова, а то, что за словами, то, что больше идей. Я бы в первую очередь посоветовал автору порефлексировать над понятием поэзии и попыткой впихнуть в размер готовые смыслы; рекомендую в качестве «противоядия» книгу Бенедикта Сарнова «Заложник вечности» о Мандельштаме (1990), особенно рассуждения о природе звука в поэзии в связи с Мандельштамом и Маяковским, и статью Елены Невзглядовой «Уменье чувствовать и мыслить нараспев» о поэтической интонации. Обе работы доступны в Сети.

Как часто бывает в случае с циклами, их составляющие неровны по исполнению и качеству. Если первая часть сводится в основном к описанию угнетённого состояния лирической героини (что не отменяет силы строк о лисьей шапке и лисьих страхах), нет выхода за его границы, то вторая – удачнейший верлибр, где как раз совершается работа поэзии, а не описание минорных эмоций. В случае со строкой «били били били» (отметим здесь, что графически это записано маяковской лесенкой; подчёркивается отдельность этих глаголов, их последовательность) возникает исконное, работающее на смысл стихотворения противоречие поэтического и житейского. Здесь уже не пережёвывание собственной депрессии, а подлинно поэтический импульс. По-человечески героиню жаль, никому не пожелаешь подобных снов – но строки пронзают и запоминаются. Тройственность удара колокола, становящаяся ударом по человеку, встраивается в сюжет стихотворения с его «борзыми», травлей, ощущением загнанности, но передаёт это в уколах точных ассоциаций. Мне видятся здесь, как говорится, «две большие разницы» по сравнению с первой частью цикла. Третью часть, увы, хочется охарактеризовать формулой, обратной пушкинской, – «хорошая вера, но, увы, не очень смелая поэзия». Неудачной выглядит и рифма «причастия / свеча стоит» – вычурная, требующая слияния двух слов во втором созвучии. Это типичный «косяк» составной рифмы – функциональной, служащей как самоцель, как искусственное украшение. В который раз вспоминаются слова критика Евгения Абдуллаева о необходимости дефункционализации рифмы, то есть снятия с неё функции ёлочного украшения. Четвёртая часть интересна, как вообще верлибры в этом цикле, которые явно получаются у автора более удачно: не возникает соблазна пережёвывания личных эмоций, состояние замыкается в ёмкие, по-хорошему хладнокровные – но внутренне трепещущие – образы. Полное соответствие словам Заболоцкого о том, что лицо стихотворения должно быть спокойно, несмотря на любые внутренние бури. Разумеется, эта формула не безусловна, как любое однострочное утверждение, но в таких случаях вспоминаешь именно её. Пятая часть хороша, она отчасти опровергает мои слова о преимуществе свободного стиха в этом цикле. Верю, что передо мной поэзия, а не только вера (тавтология в этой фразе пусть останется намеренной). Обращаешь внимание и на мастерство длинной строки: здесь всё чётко, искусно, но не искусственно; нет лишних слов-затычек, как это часто случается с, например, пятистопным анапестом. «Он всю службу мне снится в глазах отстающих борзых. / И мне верится меньше в Него, чем в Его Справедливость» – это сильно, здесь совершенно очевидно поэтическое переживание религии, а не слепая покорность ей. То же самое и со строкой «То ли душу украла у Бога, и вспыхнула шапка»: и смирение на уровне интонации, и – на уровне стилистики – тонкая работа с фразеологизмом. Достоинства этой пятой части можно перечислять долго, но, пожалуй, остановлюсь. Предложил бы автору оставить вторую, четвёртую и пятую часть. Не могу не отметить и своеобразный момент, связанный одновременно и с псевдонимом автора, и с эпиграфом. Елена Лапшина, чьи строки вынесены в эпиграф, – замечательный поэт; думаю, её влияние плодотворно. Любопытно, что преемственность возникает и на уровне псевдонима («Лисица Кицунэ» – уже бывший, кажется, но всё же никнейм Лапшиной в соцсети). Речь, таким образом, идёт о влиянии на разных уровнях – возможно, не только творческом, а ещё и человеческом. К сожалению, я не могу сейчас полноценно сравнить, насколько здесь имеет место преемственность интонации. Думаю, что определённые ходы Лапшиной, её интонации здесь встречаются – и главным образом в силлабо-тонике; о приращении смысла нужно говорить отдельно. Есть, конечно, и маленькое подозрение, что сама Елена отправила тексты на конкурс под псевдонимом, поставив – для неузнанности – эпиграф из себя самой. В таком случае я окажусь в глупом положении со всеми предыдущими словами о «преемственности» и «приращении смысла», но здесь можно только гадать. Тут мог бы возникнуть любопытный эффект «двойничества», с одной стороны, а с другой – распознавания нами автора, как это было в случае с вышедшей в 2016-м антологией анонимной поэзии, где подборки были опубликованы без имён авторов, и это дало огромный простор для суждений об анонимности, об узнавании и неузнавании давно знакомых поэтов. Впрочем, всё это, конечно же, совершенно неважно в данном случае: значим только текст без всяких дополнительных привнесённых факторов.

Как и в случае со стихотворением Кати Су, также присутствующем в этой десятке, представляется, что стихотворение могло бы стать частью цикла, где его оттеняли бы более сильные вещи. Это всё же фрагмент в разговоре, реплика, история, которой не хватило большего метафизического подъёма. Как выйти на что-то более важное – я не могу подсказать, это может решить только сам автор, но думаю, внутри цикла текст вполне смотрелся бы самодостаточным. Несмотря на очевидный талант автора, стихотворение крайне неровное: очень хорошие строки («Девушке снится музыка, лес и Бог») сочетаются с пустой риторикой. Если в этой строке – сопряжение далековатых понятий, которое, как известно, Тынянов считал первейшим признаком поэзии, то фраза «находя что-то важное в этом простом занятии» – как раз пример риторики, и не более того. Хватает и штампов вроде «глины дней», «песка времени»; если усы, то непременно «густые»; лиса – конечно же, юркая и чернобурая (кстати, ассоциации с лисой возникли, возможно, из следования по пути наименьшего сопротивления – имени Марьи-Лиисы?). Есть всё же ощущение заштампованности поэтического мышления, которое автор – к счастью – пытается преодолевать: прекрасной финальной строкой, или образом луны, освобождаемой от ржавчины, или неологизмом «босикомый». Такие моменты и позволяют надеяться на интересную поэтическую работу в будущем. Но хотелось бы всё же, чтобы эти несколько искусственные попытки создать вычурный образ сменились развитием поэтического мышления; тогда стихотворение выиграет не за счёт неологизмов, а за счёт чего-то более ненавязчивого. «Босикомый» – кстати, неудачный неологизм; тут говорится об отогревании, слово «босиком» тут уместно, но насекомое вовсе ни при чём; получается, что отогревать нужно насекомое. «Сибелиуса / себе лиса» – так не нужно, ради бога; эта маяковская составная рифма никогда ни к чему не приводила, кроме побрякушечного украшения и, как следствие, ухода от смысла. Слово «себе» тут абсолютно лишнее, и понятно, как и для чего оно появилось. Вместо эффекта, производимого на читателя, возникает предсказуемость.

Представляется, что главный проблемный момент для этого стихотворения – ремарки в скобках. Они производят не очень хорошее впечатление – думаю, что вообще объяснять, «мыслить» в стихах мало у кого получается, здесь один шаг до разжёвывания и скучной дидактики. Не стоит недооценивать роль подтекста и недоговорённости (которая не равна темноте и намеренному зашифровыванию, но искусство стихотворения – это искусство в том числе передать какие-то вещи экономно: ассоциацией, промельком). Кроме того, подобные ремарки лишают стихотворение энергии саморазвития, которая для него специфична; как бы отвлекают на «сторонние» размышления, следом заставляют возвращаться к главному. Кажется, что автор не сделал выбор между желанием «излагать» (возможно, даже воспитывать) – и гораздо более сложными задачами поэзии. Тем не менее, нельзя не отметить удачи на уровне метафор: «от взорвавшихся звёзд рыжевит вода»; слово «бунтарно», которое словно из нездешнего словаря. Вообще, вся эта часть, где «светлячок», «желтопузо светясь и дробясь», лучшая. Здесь стихотворение достигает своего энергетического подъёма – но затем, увы, вновь сваливается в объяснение очевидного: «жизнь простая порою. и мы в ней, увы, просты…». Очень хорошие строки: «и невнятное белое где-то на небесах / отдаляет его от его же "иже еси"». Неясно, зачем нужно уточнение «солёною» в квадратных скобках: в таких случаях видится, что автор не уверен в варианте замены или в том, чтобы остановиться на единственном варианте. И ещё – чувствую потенциал в сторону детской литературы. Возможно, как раз из-за «воспитующего» элемента. Подумал бы на месте автора в эту сторону. Впрочем, и тут стоит не переборщить с дидактикой.

Здесь, думается, ещё предстоит движение к индивидуальному голосу. Хотелось бы «выныривания» из ровного течения пятистопного ямба – довольно коварного размера в русской поэзии, усредняющего: вспоминается фраза Максима Амелина, сказанная им семинаристке, о том, что «когда вы пишете пятистопным ямбом, ваши стихи становятся похожи на все русские стихи сразу». Думаю, способов преодоления этой инерции может быть немало – от вариативности в рамках отдельного размера (сокращённая строка, энергия строки, основанная на повторах, и т. д.) до вариативности размеров в целом. Усиленное чтение современников – и литературы о поэзии – здесь явно необходимо. Возможно, тогда получится избавиться от штампов вроде «пепельные небеса» или сверхсхемных ударений («у нас пьёт осень» – двойной ударный слог, спондей, которого здесь не должно быть, это мешает благозвучию). И выстраивать стихотворение всё же исходя из предпосылки целостности, но не отдельности метафор, которые стремятся чем-то удивить. Всё же в поэзии, по Мандельштаму, «дышит таинственность брака в простом сочетании слов». Эскапистская нота в финале стихотворения неубедительна. Конечно, хорошо, что какая-то жизнь происходит на фоне смерти, но всё же «несмотря» как будто неточное слово: «клёкот похоронный» – довольно сильная и жёсткая метафора, и этот образ голубки, пусть наполненный самой деятельной материнской силой, его не перевешивает. Не очень понятен и образ «перелётных дронов» – наполненное песнями сознание сразу же восстанавливает прецедентный текст «Летят перелётные птицы»; как-то образ дронов не сочетается с гораздо более безмятежной пейзажной картиной, вообще с птичьим полётом. Тавтология («летят перелётные»), которая есть в исходном тексте, выглядит довольно неуклюже и здесь. Думаю, к таким нюансам стоит быть внимательнее. После «поутру» поставил бы ударение для выразительности.

Тексты Дмитрия Близнюка, представленные на конкурс, – удачные верлибры, в поэтичности которых не приходится сомневаться. С помощью живых говорящих деталей, которые только на внешнем уровне выглядят «перебиранием», создаётся точная картина целого – здесь есть и «куры ИИ» (точная трансформация фразеологизма), и социальные реалии («женщина-переселенка» и её «полоумный мальчик»). Но в основе всего – биение жизни, противопоставленной разрухе и хаосу. В файле, присланном мне, стихотворение «петрушка под первым снегом…» отделено пунктирной линией. Не вполне понятно, это часть цикла или совершенно отдельный текст? Если отдельный, то стоило бы обозначить звёздочками для ясности; если составляющая цикла, то римскими цифрами. В любом случае, структурно это совершенно отдельное стихотворение, ёмкое и лаконичное. Повторение в финале – работающее: это «хочется мне написать» выдаёт неуверенность, иллюзорность, проистекающие от хрупкости существования. Действительно пережили или нет? Всё это сделано и узнаваемо, и точно, и ненавязчиво. Если что-то рекомендовать, то хотелось бы, чтобы автор избегал таких сравнений, как «небо – сырое филе окуня». Слишком уж броско, да и было уже у Вознесенского «чайка – это плавки Бога», а у Парщикова «море – это свалка велосипедных рулей». Не высший уровень работы с языком, прямо скажем. «Звук точно что-то ищет» – здесь двусмысленность прочтения: не уверен, что она входила в задачи автора. Звук, точно что-то ищет в карманах куртки – одно прочтение, тут подразумевается ищущий субъект, который пропущен, выражен в виде эллипсиса. Звук точно что-то ищет (звук, абсолютно точно ищущий что-то) – другой смысл. Для стихотворения важна семантическая многоплановость, но в данном случае она не задана исходными координатами. Впрочем, тут автору, конечно, виднее. Прекрасные стихи!

И структура этого текста с его штампами, и поверхностность – истинно песенные, что само по себе, конечно, ни хорошо ни плохо. Но, возможно, стоит подумать в эту сторону с этим и другими текстами. В целом, если бы не этническая составляющая, можно было бы вспомнить Новеллу Матвееву; вообще через текст просвечивает традиция бардовской песни. Совершенно песенные строки – «и нежной тоской уносило меня» (тут и штамп из символизма – «нежная тоска» – который может ныне оживать только в массовой культуре, и отсылка к тексту песни: «и уносит меня, и уносит меня…»). Из удач – сопоставление бытовой и надмирной сторон существования («Планета держалась на ржавом гвозде, / еда подгорала на сковороде»). Возможно, лучшие строки в стихотворении. Если автор всё же не выберет окончательно путь песни, то акмеистическое соположение вещного и «планетарного» стоит развивать, учась у лучших классиков и современников (от Ахматовой и Рейна до Капович и Дозморова). «Как сумерки, тают на белом бедре» – блестяще. «В той съёмной квартире, где фикус растёт, / я знаю, там не было краше растрёп» – прекрасно, но лишнее «там», за такими словами-затычками стоит следить. А дальше снова песенный штамп – «рыжий костёр»… Неплох и оборот «по злому немы» (игра на двойном значении омонима – «не мы»: тут и расставание, и немота, – правда, «рабы не мы, мы не рабы» уже было), но продолжается песенной «пропастью». Клише на всём протяжении текста соседствуют с поэтическими образами, вступают с ними в противоборство, обозначая действующий конфликт, где стоило бы сделать выбор. «Заела пластинку» – правильно «заело пластинку»? Здесь, как говорится, не поручусь, но не проверял (нет, в Гугле не забанен). И, конечно, осторожнее с составными рифмами. «Костёр ты» – неестественно ни в живой речи, ни в поэтической, так просто не говорят. Понятно, что нужно для рифмы к «распростёрты», но ощущение ведомости автора за руку рифмой – одно из самых малоприятных для читателя. Точно так же «спала ты» – фонетически неуклюже: рифма к тому же не эффектна, вопреки авторским ожиданиям, а, напротив, предсказуема, ясно, что рядом появятся «палаты». Не стоит здесь овчинка выделки. Помнится, на литинститутском семинаре, где приветствовались составные рифмы, меня как-то на втором курсе похвалили за рифму «ветрено / Ай-Петри, но…». Сейчас не знаю, что ужаснее, – та рифма («айпетрино» к тому же звучит как название деревни) или тот отзыв рецензента.

В этих стихах чувствуется потенциал, многое откровенно понравилось, например: «и оказываешься в преисподней / словозатворничества всех и вся». Хорошо, что рядом появляется живая и узнаваемая смеющаяся консьержка – чувство меры и вкуса позволяет автору не утонуть в потоке возвышенных метафор, вовремя снизить пафос там, где это требуется. Или «просыпаешься по слогам». Первое стихотворение, по-моему, чрезмерно придавлено Бродским. «Графит, / связанный верой в искусственные сапфиры / в мочках эхолокаторов» – и стилистически вычурно, и тяжеловесно (много существительных на коротком отрезке текста). Слабее других, по-моему, «Море»: не удалось выйти из маринизма, пространства пейзажной зарисовки. Вкусовой сбой – метафора «мысли небес – облака»: и вычурно, и кажется, что было миллион раз. «Хихикнет / их нет» – не рифма, увы: «их нет» произносится с ударением на «нет» (иначе пришлось бы выговаривать как глагол «ихнет», что привносит комическую неуклюжесть). Но в целом, думаю, ощущается поэтическое мышление, которое позволяет видеть мир в нетривиальном свете, остранять хорошо знакомые вещи. Автор обещает интересную работу.