Литературная Гостиная

Автор рубрики: Иванна Дунец
10 октября 2021

Друзья,

сегодня 10 октября в 18.00 (мск) завершатся Чтения «Искусство русской эмиграции». 13 прекрасных эссе было в течение десяти дней представлено вашему вниманию. На следующей неделе будут подведены их итоги, но пока чтение эссе продолжается. Успевайте прочесть и проголосовать за вашего избранного автора! А сегодня я представляю вашему вниманию эссе одного из членов Жюри Чтений — Ольги Ерофеевой о невероятно талантливой писательнице-эмигрантке. Встречайте,

Ерофеева Ольга
«Синдром пишущего человека»
|эссе|

«Я влюблена в жизнь, в её штрихи, в её потрясающую вдохновенную фантазию. Жизнь — великолепная штука…»

Дина Рубина

— Не понимаю, что все так носятся с этой Рубиной, любимая, обожаемая, — сказала мне как-то одна знакомая, дама во всех отношениях приятная и сокрушительно образованная. — Ну, пишет про жизнь, как Токарева. Для плебса это всё, на потребу любителей сериалов.  Истории у неё странные, пёстрые, многословные, хотя язык грамотный, но такая эпатажность, арго. Да, и национальное там уж очень накручивается — и такая бешеная популярность! Ну, понятно, эмиграция, оторванность, коммерческие тиражи.

— А что именно прочитали? — спросила я у неё, конечно.

— «На солнечной стороне улицы» честно — до конца, но с трудом, «Белая голубка Кордовы» только до середины, какие-то рассказы: ранние ещё ничего, но этот, про Мессию читать же невозможно! И я даже фильм посмотрела – ну тот, с Мироновым, про старуху, что-то мутное – Фрейндлих, конечно, хороша, но и только. Нет, это не Элизабет Гилберт или Донна Тартт, и даже не Довлатов или Улицкая, — вздохнула интеллектуалка и упорхнула на психологический тренинг, куда в очередной раз безуспешно пыталась заманить и меня.

Эмиграция. Оторванность. Эпатажность. На потребу публики. Как легко ставить диагнозы неведомо-недочитанному, не сопережитому, просмотренному вскользь по касательной модного интереса! Так раздражённо подумала я сначала. А потом растерялась. Что тут возразить, ведь всё это правда: тиражи, ненормативная лексика, эмиграция, наконец. И что я, вообще, знаю о Рубиной? В чём действительно кроется секрет мощного притяжения этого автора? Скажу больше, феномен многолетней народной любви к её творчеству: горячей, искренней, с восторженными отзывами в сетях и благодарными слезами на творческих встречах? Самонадеянно попытаюсь разобраться.

Когда же было моё первое потрясение? После фильма «Когда же пойдёт снег?» в далёком советском 1979 году. Причём не от фамилии автора повести, по которой был снят фильм, но щемящая грусть одиночества, ледяной ужас реальности смерти, и неожиданным подснежником распустившаяся любовь девочки Нины остро сверкают где-то в уголке моей памяти. Потом как-то завертелись институтские годы, замужество, дети, переезды. Начались годы возращения запрещённой классики, чтения жадного взахлёб, но не Рубиной, нет. А потом лихолетье 90-х, от депрессии спасали оптимистичная Донцова, захватывающая Маринина, а затем и мудрая Устинова. Рубина сменила семью, страну, язык, но не переставала писать, и возвращаться. Она вернулась ко мне сначала фильмами: «Двойная фамилия» и «Любка» (рассказы эти прочла много позже). Они были настолько разными, хотя сняты одним режиссёром С. Митиным, давним другом писательницы, что опять же не ассоциировались с её именем. И только после восторженных отзывов подруг «Рубина, Рубина!» произошло, наконец, погружение в эти странные, пронзительно-драматичные, но многоцветные и загадочно притягательные миры: и огромная ретро-чёрно-белая мастерская на Верхней Масловке; и солнечный послевоенный Ташкент; и трагифарсовый Иерусалим; и холодный Прованс; и высокая вода Венеции.

Но главное открытие ожидало меня с приходом эпохи аудиокниг. Оказывается, вот оно что, да Дина Рубина – настоящая большая актриса, волшебница-чтица! Вот где корни авторского мастерства оживления нафантазированного, откуда наше классическое «верю» всем оживляемым ею героям. Глубокий, богатый всяческими оттенками голос, великолепная дикция, а главное – трепетное проживание, а то и пропевание каждого слова, как Слова. Только теперь явление этого поистине артистического таланта развернулось передо мной в полную силу. И какое счастье, что «На Верхней Масловке» сначала прочитано, потом прослушано – и только после был фильм («ну тот, с Мироновым»)! Теперь все вещи Рубиной я только слушаю (и прекрасно, что она не даёт их читать никому) – это исключительно драгоценный «рубин», или лучше — сплав, полное воплощение всего: и замысла, и души героев, и прекрасного сочного живого языка, неутраченного вдали от родины, а только роскошно отшлифованного скитаниями его носителя по белу свету. Да, бывают и жёсткие страницы, потому что жизнь врывается в них своими болями страданий и ужасами терактов. Да, иной раз с романтических высот повествование камнем падает в натурализм, как это было в романе «Бабий ветер»: «ниже пояса и выше облаков – повесть о потерянных людях, которым нет места на земле», ещё одна горько-смешная и драматичная история про эмигрантов, в которой звучат эти поэтические строки.

Человек – как трава, дни его, как цветок полевой,

Так отцветает он, ибо ветер прошел по нему –

И нет его, и место его не узнает его.

Казалось, чем ещё может удивить Дина Рубина, кроме новых романов и феерических творческих встреч? Но, совсем недавно вышла необыкновенная книга, много лет созревавшая, видимо, подспудно в душе писательницы – «Одинокий пишущий человек». На мой взгляд, это искромётное горькое и честное эссе. О себе, о стремительно меняющемся мире, о творчестве и писательском труде (а Рубина потрясающая труженица), о настоящем Читателе и о том, из чего сделан пишущий человек вообще.

Так из чего же «сделана» писатель Дина Рубина? Из семейной закваски: загадочных генов прабабки-цыганки («заповедные пути наших ДНК, прошивающие поколения одной семьи крепчайшей невидимой нитью»), воспитания сурового отца художника («отец работал дома, он не терпел даже намёка на чужие голоса, и потому никогда – никогда! – мы с сестрой не могли, не имели права привести домой друзей») и матери, потрясающей рассказчицы, учительницы истории («ученики её обожали, это был театр!»). Из ташкентского детства: колоритно-многоязычного, шумного и певучего («опыт плавания в своеобразном ноевом ковчеге, вокруг клубились десятки этносов со своими обычаями, привычками и наречиями»), наполненного открытиями, страхами, увлечениями лепкой из пластилина («до сих пор мои пальцы помнят упругое ощущение проминаемой гладкости, тугую сопротивляемость материала»), побегами с уроков в зоопарк, экзаменами в музыкальной школе для одарённых детей.

«Я строптивой была, ускользала из любого коллектива, уклонялась от любого педагогического мероприятия. Если рассматривать моё детство с точки зрения ролевых игр, я была шутом – удобная позиция в любом сообществе, особенно в тюремном и детском: есть надежда, что, отсмеявшись над тобой, тебя оставят в покое…»

И всё это время в несуразной, неуёмной девчонке-фантазёрке рос и развивался дар сочинительства, хотя сама Рубина называет это иначе.

«Айсберги и минареты отчаянной лжи – могучий непотопляемый талант к вранью, мгновенное придумывание правдоподобной истории – вот истоки настоящей школы творчества! А какая многолинейность сюжетов, ведь матери надо врать иначе, чем отцу...»

Рассказывая это, писательница и теперь немного лукавит, интригует нас. А ведь на самом деле: «В этой голове много чего крутилось. Там скапливалось столько разных придуманных людей, существ, действий и ситуаций, что я стала записывать их в тетрадки. Меня обуревало стремление заполнить тетрадный лист буквами, словами, строчками». А тетради эти «мать выбрасывала пачками», пока не случилось неожиданное, как гром небесный, – первая публикация рассказа девятиклассницы(!) во всесоюзном журнале «Юность». Далее она «принялась заваливать журнал рассказами, и их продолжали печатать». Всего через два года вышли первые книги и «в непристойно юные года меня приняли в Союз писателей СССР».

Вот оно, то неудержимое прорастание таланта, тот синдром «пишущего человека», который всегда помножен на титанический труд. А к этому – формирование уникального богатого, ритмически завораживающего языка, который и реченькой журчит («отец был меломаном, работал под музыку – это была классика, чаще всего Бетховен, Гендель, Гайдн и Бах, да и пианистическая выучка, многочасовой терпеливый труд за клавиатурой»), а то и ядрёным словцом вспыхнет («прадед по отцу – извозчик, а сам отец в своём крутом нраве часто вспыхивал и в такие минуты становился страшен, ни маму, ни нас с сестрой он пальцем никогда не тронул, но чайников о стены порасшибал немало»).

Обо всём этом в ярчайших живых образах рассказала Рубина в своих произведениях. Но именно в книге-эссе уловлено мною неуловимое – тот самый неудержимый, всепоглощающий словесный синдром, дар и крест писательский на непростую судьбу. Искры из этого дара высекала сама жизнь, как это случилось, например, в момент ташкентского землетрясения.

«В тот миг – я помню его ослепительно ярко и хлёстко, как удар прожектора по глазам, – внутренний стон от бессилия выразить это словами слился во мне с таким же неслышным победоносным воплем: я знала, что отныне буду упорно искать слова, которые приблизятся к чувствам, настигнут их, оттиснут на бумаге. С тех пор прошло более пятидесяти лет. Я всё так же мучительно ищу слова и всё так же первое озарение ускользает от меня, посмеиваясь и оставляя в дураках, хотя из книг, которые я написала, можно составить небольшую сельскую библиотеку…»

Во время написания эссе, я перечитала несколько любимых книг Дины Ильиничны Рубиной и сотни читательских отзывов, силясь найти и сравнить негативные с положительными для объективности. Не получилось! Зато могу привести для сравнения три из них: возрастные (мужской (!) и женский) и юношеский (простите, но оформление первоисточника сохранила). По-моему, это очень показательно:

«Не ожидал, искренне не ожидал, что Дина Рубина сможет настолько сильно встряхнуть мой маленький мирок и перевернуть его вверх тормашками!»;

«Неожиданно, мощно, остроумно, и, как всегда, сочно написана книга. Своего рода предупреждение нам, легкомысленным графоманам, о том, что писательство – нелёгкий труд и никуда от этого не деться – удел избранных»;

«Мой первый опыт чтения нашумевшей Рубиной. Штош. Уже купила последние несколько книг – в том числе аудио, советовали именно слушать. Это таки театр у микрофона. Я не знаю, как она это делает, но «Одинокий пишущий человек» – грандиозный стендап. Очень стильный, смешной, жизненный. Ни разу не думаешь о том, что это не авантюрный роман, не приключение, не монументальная биография. Рубина заслужила все свои награды и сопроводительные эпитеты. Она правда крута!».

У каждого пишущего своё одиночество – глубокое или не очень, тихое или бурлящее подземными потоками. Эти воды мучительно отходят при рождении текста, главное, чтобы ребёнок родился живым. У Рубиной, к счастью, это случается всегда.