Капец ваще- норот безмолвствуе, ибо- не понимае... И я- тоже... Плевна, бой... фамилии какие-то незнакомые... Слушай, давай Пилигриму по сусалам наваляем, глядишь- подтянутся борцуны...

а тогда чего обсуждать? литература минимум процентов на 50 состоит из заимствований, имхо

ого, значит, так! Тогда, кто у кого "слизал"?

Эту же мысль уже высказал Степанченко Борис, а из представленных в посте писателей кто у кого "слизал"?

Ответ не критика - критикана! (с)

Видимо, Вы не привыкли к аргументированному обмену мнениями, раз позволяет себе говорить о "гоноре" совершенно незнакомому Вам человеку. Это, видимо издержки сетевого общения, свободные от уважения к своему оппоненту. Тенденциозность Вашего подхода видна по посту задания к дискуссии. Вы заблаговременно оговорили предмет дискуссии. В этой связи, на мой взгляд, столь развернутое доказательство того, что якобы "Леонид Андреев безжалостно слизал образ войны у Гаршина, пытаясь скрыть это детальными описаниями (= тоннами макияжу)" - не только излишне, но и не корректно. Что это, как не обвинение в плагиате? Толстого рассказ Андреева не впечатлил, по той причине, что в то время писать так было не принято. Андреев использует приёмы искусственного усиления образности, но это только на пользу произведению. Его произведение - не исторический реализм, но оно и не должно отвечать критериям реализма, так как не привязано к конкретным историческим событиям. При этом, ужасы войны, в восприятии отдельных людей, вполне могут быть такими, каковы они представлены в рассказе "Красный смех". Например, на турецком фронте в 1 мировую войну, в которой учавствовал мой двоюродный прадед, наши солдаты такого ужаса натерпелись, что готовы были отравиться, чтоб не вернуться туда обратно после побывки. И Вы судите о предмете дискуссии тоже исходя из письменных источников и рассказов очевидцев, а не основываясь на собственном опыте. Поэтому мы с Вами можем полагаться только на личные ощущения и логику. Зачем Андрееву спорить с Толстым? Он написал законченное символическое произведение. А в рассказе Гаршина, война вообще, как некое предвкушении горя, рассуждение о долге перед обществом и отечеством. Дескать кто я такой, чтобы уклоняться от службы, когда все, так или иначе вовлечены в эти события. Мне вообще при прочтении этого произведения вспомнился фильм " Четыре пера". Понимаете, у каждого свои ощущения и ассоциации. И мнения на этот счёт не могут сходиться.

Стил, не все писатели -реалисты... и это вообще нереалистический рассказ.... и преувеличения мало- полно было случаев путаницы и не на одной войне -они зафиксированы, но там не в этом дело- это иллюстрация всеобщего сумасшествия.. Ну, не мог понра Андреев Тостому- просто слишком они далеки, но вот более современным критикам -на ура

Вот ответьте как в суде. Одним словом. Сходства есть? ОДНИМ СЛОВОМ. Так же и на второй вопрос: акцентированые различия есть? (Ну скажем в одном рассказе некая идея оспаривается, а в другом усиливается).

Я ни в чем не обвиняю Гаршина, чтобы его защищать. Я говорю, что сравнивать Гаршина с Андреевым, их произведения, и тем более бездоказательно утверждать, что Андреев "слизал образ войны у Гаршина" не корректно. Дискуссия изначально идёт по не правильному пути. Всё это не более, чем инсинуации господина стилвотера.

1." оба рассказа не о войне как о таковой, а об образе войны... и т. д" -у них просто один жанр -военные рассказы. Это не сходство вообще. Это единая тема. У Гаршина- между долгом участвовать ,хотя герою и не нужно и безумием самой войны. У Андреева: реально эмблема войны как безумия и не более. Темы внутри РАЗНЫЕ. 2"Покрасьте в красный цвет дорогу Гаршина (какую дорогу, кстати, я имею в виду?), добавьте звук, это будет похоже на образ Андреева. БУДЕТ."- где дорога у Гаршина? - дорога на фронт? Я просил, чтобы меня никто не провожал на железную дорогу. Дальние проводы - лишние слезы. Но когда я уже сидел в вагоне, набитом людьми, я ощутил такое щемящее душу одиночество, такую тоску, что, кажется, отдал бы все на свете, чтоб хоть несколько минут провести с кем-нибудь из близких. Наконец настал назначенный час, но поезд не тронулся: что-то задержало его. Прошло полчаса, час, полтора, а он все еще стоял. В эти полтора часа я успел бы побывать дома... Может быть, кто-нибудь не утерпит и приедет... Нет, ведь все думают, что поезд уже ушел; никто не станет рассчитывать на опоздание. А все-таки, может быть... И я смотрел в ту сторону, откуда могли ко мне прийти. Никогда время не тянулось так долго. Резкие звуки рожка, игравшего сбор, заставили меня вздрогнуть. Солдаты, вылезшие из вагонов и толпившиеся на платформе, торопились усаживаться. Сейчас тронется поезд, и я никого не увижу. Но я увидел. Львовы, брат и сестра, почти бежали к вагону, и я ужасно обрадовался им. Не помню, что я говорил им, не помню, что они мне говорили, кроме одной только фразы: "Кузьма умер". Что здесь? -одиночество, нерешительность, горе нелепой смерти, ожидание. Что ещё? Мы хлебнули по глотку коньяку, и сон прошел совсем. Большой и черный четырехугольник дверей стал розоветь, покраснел - где-то за холмами показалось огромное молчаливое зарево, как будто среди ночи всходило солнце. - Это далеко. Верст за двадцать. - Мне холодно, - сказал доктор, ляскнув зубами. Студент выглянул за дверь и рукой поманил меня. Я посмотрел: в разных местах горизонта, молчаливой цепью, стояли такие же неподвижные зарева, как будто десятки солнц всходили одновременно. И уже не было так темно. Дальние холмы густо чернели, отчетливо вырезая ломаную и волнистую линию, а вблизи все было залито красным тихим светом, молчаливым и неподвижным. Я взглянул на студента: лицо его было окрашено в тот же красный призрачный цвет крови, превратившейся в воздух и свет. - Много раненых? - спросил я. Он махнул рукой. - Много сумасшедших. Больше, чем раненых. - Настоящих? - А то каких же? Он смотрел на меня, и в его глазах было то же остановившееся, Дикое, полное холодного ужаса, как и у того солдата, что умер от солнечного удара. - Перестаньте, - сказал я, отворачиваясь. - Доктор тоже сумасшедший. Вы посмотрите-ка на него. Доктор не слышал. Он сидел, поджав ноги, как сидят турки, и раскачивался, и беззвучно двигал губами и концами пальцев. И во взгляде у него было то же остановившееся, остолбенелое, тупо пораженное. - Мне холодно, - сказал он и улыбнулся. - Ну вас всех к черту! - закричал я, отходя в угол вагона. - Зачем вы меня позвали? Никто не ответил. Студент глядел на молчаливое, разраставшееся зарево, и его затылок с вьющимися волосами был молодой, и когда я глядел на него, мне почему-то все представлялась тонкая женская рука, которая ворошит эти волосы. И это представление было так неприятно, что я начал ненавидеть студента и не мог смотреть на него без отвращения. - Вам сколько лет? - спросил я, но он не обернулся и не ответил. Доктор покачивался. - Мне холодно. - Когда я подумаю, - сказал студент, не оборачиваясь, - когда я подумаю, что есть где-то улицы, дома, университет... Он оборвал, точно сказал все, и замолчал. Поезд почти внезапно остановился, так что я ударился о стену, и послышались голоса. Мы выскочили. Перед самым паровозом на полотне лежало что-то, небольшой комок, из которого торчала нога. - Раненый? - Нет, убитый. Голова оторвана. Только, как хотите, а я зажгу передний фонарь. А то еще задавишь. Комок с торчавшей ногой сбросили в сторону; нога на миг задралась кверху, будто он хотел бежать по воздуху, и все скрылось в черной канаве. Фонарь загорелся, и паровоз сразу почернел. - Послушайте! - с тихим ужасом прошептал кто-то. Как мы не слышали раньше! Отовсюду - места нельзя было точно определить- приносился ровный, поскребывающий стон, удивительно спокойный в своей широте и даже как будто равнодушный. Мы слышали много и криков и стонов, но это не было похоже ни на что из слышанного. На смутной красноватой поверхности глаз не мог уловить ничего, и оттого казалось, что это стонет сама земля или небо, озаренное невсходящим солнцем. - Пятая верста, - сказал машинист. - Это оттуда, - показал доктор рукой вперед. Студент вздрогнул и медленно обернулся к нам: - Что же это? Ведь этого же нельзя слышать! - Двигаемся! Мы пошли пешком впереди паровоза, и от нас на полот по легла сплошная длинная тень, и была она не черная, а смутно-красная от тихого, неподвижного света, который молчаливо стоял в разных концах черного неба. И с каждым нашим шагом зловеще нарастал этот дикий, неслыханный стон, не имевший видимого источника, - как будто стонал красный воздух, как будто стонали земля я небо. В своей непрерывности и странном равнодушии он напоминал минутами трещание кузнечиков на лугу - ровное и жаркое трещание кузнечиков на летнем лугу. И все чаще и чаще стали встречаться трупы. Мы бегло осматривали их и сбрасывали с полотна - эти равнодушные, спокойные, вялые трупы, оставлявшие на месте лежания своего темные маслянистые пятна всосавшейся крови, и сперва считали их, а потом сбились и перестали. Было их много - слишком много для этой зловещей ночи, дышавшей холодом и стонавшей каждою частицей своего существа. - Что же это! - кричал доктор и грозил кому-то кулаком. - Вы - слушайте... Приближалась шестая верста, и стоны делались определеннее, резче, и уже чувствовались перекошенные рты, издающие эти голоса. Мы трепетно всматривались в розовую мглу, обманчивую в своем призрачном свете, когда почти рядом, у полотна, внизу кто-то громко застонал призывным, плачущим стоном. Мы сейчас же нашли его, этого раненого, у которого на лице были одни только глаза - так велики показались они, когда на лицо его пал свет фонаря. Он перестал стонать и только поочередно переводил глаза на каждого из нас и на наши фонари, и в его взгляде была безумная радость оттого, что он видит людей и огни, и безумный страх, что сейчас все это исчезнет, как видение. Быть может, ему уже не раз грезились наклонившиеся люди с фонарями и исчезали в кровавом и смутном кошмаре. Мы тронулись дальше и почти тотчас наткнулись на двух раненых; один лежал на полотне, другой стонал в канаве. Когда их подбирали, доктор, дрожа от злости, сказал мне: - Ну что? - И отвернулся. Через несколько шагов мы встретили легкораненого, который шел сам, поддерживая одну руку другой. Он двигался, закинув голову, прямо на нас и точно не заметил, когда мы расступились, давая ему дорогу. Кажется, он не видал нас. У паровоза он на миг остановился, обогнул его и пошел вдоль вагонов. - Ты бы сел! - крикнул доктор, но он не ответил. Это были первые, ужаснувшие нас. А потом все чаще они стали попадаться на полотне и около него, и все поле, залитое неподвижным красным отсветом пожаров, закопошилось, точно живое, загорелось громкими криками, воплями, проклятиями и стонами. Эти темные бугорки копошились и ползали, как сонные раки, выпущенные из корзины, раскоряченные, странные, едва ли похожие на людей в своих оборванных, смутных движениях и тяжелой неподвижности. Одни были безгласны и послушны, другие стонали, выли, ругались и ненавидели нас, спасавших их, так страстно, как будто мы создали и эту кровавую равнодушную ночь, и одиночество их среди ночи и трупов, и эти страшные раны. Уже не хватало места в вагонах, и вся одежда наша стала мокра от крови, как будто долго стояли мы под кровавым дождем, а раненых все несли, и все так же дико копошилось ожившее поле. Некоторые подползали сами, иные подходили, шатаясь и падая. Один солдат почти подбежал к нам. У него было размозжено лицо, и остался один только глаз, горевший дико и страшно, и был он почти голый, как из бани. Толкнув меня, он нащупал глазом доктора и быстро левою рукою схватил его за грудь. - Я тебе в морду дам! - крикнул он и, тряся доктора, длительно и едко прибавил циничное ругательство. - Я тебе в морду дам! Сволочи! Доктор вырвался и, наступая на солдата, захлебываясь, закричал: - Я тебя под суд отдам, негодяй! В карцер! Ты мне мешаешь работать! Негодяй! Животное! Их растащили, но долго еще солдат выкрикивал: - Сволочи! Я в морду дам! Я уже терял силы и отошел к стороне покурить и отдохнуть. От насохшей крови руки оделись точно в черные перчатки, и с трудом сгибались пальцы, теряя папиросы и спички. И когда я закурил, табачный дым показался мне таким новым и странным, совсем особенного вкуса, которого я не ощущал ни раньше, ни позже. Тут подошел ко мне студент-санитар, тот, что ехал сюда, но мне показалось, что я виделся с ним несколько лет назад, и я никогда не мог вспомнить, где. Шагал. он твердо, точно маршировал, и глядел сквозь меня куда-то дальше и выше. - А они спят, - сказал он как будто бы совершенно спокойно. Я вспылил, точно упрек касался меня. - Вы забываете, что они десять дней дрались, как львы. - А они спят, - повторил он, глядя сквозь меня и выше. Потом наклонился ко мне и, грозя пальцем, все так же сухо и спокойно продолжал: - Я вам скажу. Я вам скажу. - Что? Он все ниже наклонялся ко мне, многозначительно грозил пальцем и повторял точно законченную мысль: - Я вам скажу. Я вам скажу. Передайте им. И, все так же строго глядя на меня и еще раз погрозив пальцем, он вынул револьвер и выстрелил себе в висок. И это нисколько не удивило и не испугало меня. Переложив папиросу в левую руку, я попробовал пальцем рану и пошел к вагонам. - Студент-то застрелился. Кажется, еще жив, - сказал я доктору. Тот схватил себя за голову и простонал: - А, черт его!.. Ведь нет же у нас места. Вон тот сейчас тоже застрелится. И даю вам честное слово, - он закричал сердито и угрожающе. - Я тоже! Да! И прошу вас - извольте идти пешком. Мест нету. Можете жаловаться, если угодно. И все продолжая кричать, он отвернулся, а я подошел к тому, который сейчас застрелится. Это был санитар, тоже, кажется, студент. Он стоял, упершись лбом в стенку вагона, и плечо его вздрагивало от рыданий. - Перестаньте, - сказал я, коснувшись вздрагивающего плеча. Но он не повернулся, не ответил и плакал. И затылок у него был молодой, как у того, и тоже страшный, и стоял он, нелепо раскорячившись, как пьяный, у которого рвота; и шея у него была в крови - должно быть, хватался руками. - Ну? - сказал я нетерпеливо. Он откачнулся от вагона и, опустив голову, стариковски сгорбившись, пошел куда-то в темноту, прочь от всех нас. Не знаю почему, и я пошел за ним, и мы долго шли, все куда-то в сторону, прочь от вагонов. Кажется, он плакал; и мне стало скучно и захотелось плакать самому. - Стойте! - крикнул я, остановившись. Но он шел, тяжело передвигая ноги, сгорбившись, похожий на старика, со своими узкими плечами и шаркающей походкой. И скоро пропал он в красноватой мгле, казавшейся светом и ничего не освещавшей. А я остался один. Налево, уже далеко от меня, проплыл ряд неярких огоньков - это ушел поезд. Я был один среди мертвых и умирающих. Сколько их еще осталось? Возле меня все было неподвижно и мертво, а дальше поле копошилось, как живое, - или мне это казалось оттого, что я один. Но стон не утихал. Он стлался по земле - тонкий, безнадежный, похожий на детский плач или на визг тысячи заброшенных и замерзающих щенят. Как острая, бесконечная ледяная игла входил он в мозг и медленно двигался взад и вперед, взад и вперед... - Что у Андреева навскидку?- нагнетание красного ,самих картин, сюжетов, хаотичных, нелепых разговоров, событий, символизм самих персонажей- нет ничего реальистичного, упор на картинки делается, а не на ощущения даже и всё это очень развёрнуто и подано в динамике. Если глухо брать сюжет- по апофеозу войны- полю трупов они едут и события- тоже соответствующие- типа застрелился и т.д. А что у Гаршина? -ну, посидел- потосковал в вагоне -и вы это сравнили???? У Андреева нет сумасшествия после войны -там одно сплошное сумасшествие вскего и вся- это, извините, большая разница и само сумасшествие у Гаршина непоказано -просто покорность судьбе. хоть и с сумасшедшинкой. А что там можно переставить местами? -событий ный ряд слишком отличается. Ну, развернул Андреев идею безумия войны -так она в любом произведении этой тематики есть- ну, не считая уж слишком древних. Там моет быть и рублено всё топором, хотя тоже бывает- в античной трагедии,например, можно уже найти, в "Иллиаде" -если поковырять. Андреев тогда у Гомера это слизал- не меньше. Проще всего Андреев эти идеи мог взять из вечерних газет. Это тоже на поверхности. Если переписать акцентированно рассказ "После бала" получится новое произведение и его качество будет зависеть именно от качества работы. а не от подложки, которая была использована- тому тысячи примеров в литературе.. А по твоему методу можно найти сходство у совершенно несхожего вообще- за уши притягиваешь сходство. Пусть даже и есть. Я тебе другой пример приведу: в русской литературе 19 века была модна идея маленького человека, типичности, её ковыряли много раз и с разных сторон - произведений и ключевых для РЛ десятки- и что? это плагиат?- это просто идейное единство среды.

Евгений, хотелось с вами поспорить, но ее смею. Я вижу, у вас дар. Вы связали это: «Я не могу ничего делать и не могу ни о чем думать. Я прочитал о третьем плевненском бое. Выбыло из строя двенадцать тысяч одних русских и румын, не считая турок... Двенадцать тысяч... Эта цифра то носится передо мною в виде знаков, то растягивается бесконечной лентой лежащих рядом трупов. Если их положить плечо с плечом, то составится дорога в восемь верст... Что же это такое?» А это то, что господин Андреев потом покрасит красной краской и добавит спецэффекту." С этим: "Ну и далее уделим внимание самому ключевому эпизоду, точнее образу лежащему в его основе: «Мы бегло осматривали их и сбрасывали с полотна — эти равнодушные, спокойные, вялые трупы, оставлявшие на месте лежания своего темные маслянистые пятна всосавшейся крови, и сперва считали их, а потом сбились и перестали. Было их много — слишком много для этой зловещей ночи, дышавшей холодом и стонавшей каждою частицею своего существа.— Что же это! — кричал доктор и грозил кому-то кулаком. — Вы — слушайте...Приближалась шестая верста, и стоны делались определеннее, резче, и уже чувствовались перекошенные рты, издающие эти голоса.» И далее: «Это были первые, ужаснувшие нас. А потом все чаще они стали попадаться на полотне и около него, и все поле, залитое неподвижным красным отсветом пожаров, закопошилось, точно живое, загорелось громкими криками, воплями, проклятиями и стонами. Эти темные бугорки копошились и ползали, как сонные раки, (…), как будто мы создали и эту кровавую равнодушную ночь, и одиночество их среди ночи и трупов, и эти страшные раны. Уже не хватало места в вагонах, и вся одежда наша стала мокра от крови, как будто долго стояли мы под кровавым дождем, а раненых все несли, и все так же дико копошилось ожившее поле.» Видите, как много красного? По сути, описывается дорога мертвых, умирающих и просто раненных, «окрашенная» в красный цвет. Прямо-таки апофеоз войны." Это, на мой взгляд, ключевым образы войны у Гаршина и у Андреева.