Стихи Евгения Баратынского

Для своего и для чужогоНезрима Нина; всем одноТвердит швейцар ее давно:‘Не принимает, нездорова!’Ей нужды нет ни в ком, ни в чем;Питье и пищу забывая,В покое дальнем и глухомОна, недвижная, немая,Сидит и с места одногоНе сводит взора своего.Глубокой муки сон печальный!Но двери пашут, растворясь:Муж не весьма сентиментальный,Сморкаясь громко, входит киязь. И вот садится. В размышленьеСначала молча погружен,Ногой потряхивает он;И наконец: ‘С тобой мученье!Без всякой грусти ты грустишь;Как погляжу, совсем больна ты;Ей-ей! с трудом вообразишь,Как вы причудами богаты!Опомниться тебе пора.Сегодня бал у князь Петра:Забудь фантазии пустыеИ от людей не отставай;Там будут наши молодые,Арсений с Ольгой. Поезжай. Ну что, поедешь ли?’- ‘Поеду’,-Сказала, странно оживясь,Княгиня. ‘Дело,- молвил князь,-Прощай, спешу я в клуб к обеду’.Что, Нина бедная, с тобой?Какое чувство овладелоТвоей болезненной душой?Что оживить ее умело,Ужель надежда? ТоропясьЧасы летят; уехал князь;Пора готовиться княгине.Нарядами окружена,Давно не бывшими в помине,Перед трюмо стоит она. Уж газ на ней, струясь, блистает;Роскошно, сладостно очамРисует грудь, потом к ногамС гирляндой яркой упадает.Алмаз мелькающих серегГорит за черными кудрями;Жемчуг чело ее облег,И, меж обильными косамиРукой искусной пропущен,То видим, то невидим он.Над головою перья веют;По томной прихоти своей,То ей лицо они лелеют,То дремлют в локонах у ней. Меж тем (к какому разрушеньюВедет сердечная гроза!)Ее потухшие глазаОкружены широкой теньюИ на щеках румянца нет!Чуть виден в образе прекрасномКрасы бывалой слабый след!В стекле живом и беспристрастномКнягиня бедная мояГлядяся, мнит: ‘И это я!Но пусть на страшное виденьеОн взор смущенный возведет,Пускай узрит свое твореньеИ всю вину свою поймет’. Другое тяжкое мечтаньеПотом волнует душу ей:‘Ужель сопернице моейОтдамся я на поруганье!Ужель спокойно я снесу,Как, торжествуя надо мною,Свою цветущую красуС моей увядшею красоюСравнит насмешливо она!Надежда есть еще одна:Следы печали я сокроюХоть вполовину, хоть на час…’И Нина трепетной рукоюЛицо румянит в первый раз. Она явилася на бале.Что ж возмутило душу ей?Толпы ли ветреных гостейВ ярко блестящей, пышной зале,Беспечный лепет, мирный смех?Порывы ль музыки веселой,И, словом, этот вихрь утех,Больным душою столь тяжелый?Или двусмысленно взглянутьПосмел на Нину кто-нибудь?Иль лишним счастием блисталоЛицо у Ольги молодой?Что б ли было, ей дурно стало,Она уехала домой. Глухая ночь. У Нины в спальной,Лениво споря с темнотой,Перед иконой золотойЛампада точит свет печальный,То пропадет во мраке он,То заиграет на окладе;Кругом глубокий, мертвый сон!Меж тем в блистательном наряде,В богатых перьях, жемчугах,С румянцем странным на щеках,Ты ль это, Нина, мною зрима?В переливающейся мглеЗачем сидишь ты недвижима,С недвижной думой на челе? Дверь заскрипела, слышит ухоПоходку чью-то на полу;Перед иконою, в углу,Стал и закашлял кто-то глухо.Сухая, дряхлая рукаИз тьмы к лампаде потянулась;Светильню тронула слегка,Светильня сонная очнулась,И свет нежданный и живойВдруг озаряет весь покой:Княгини мамушка седаяПеред иконою стоит,И вот уж, набожно вздыхая,Земной поклон она творит. Вот поднялась, перекрестилась;Вот поплелась было домой;Вдруг видит Нину пред собой,На полпути остановилась.Глядит печально на нее,Качает старой головою:‘Ты ль это, дитятко мое,Такою позднею порою?..И не смыкаешь очи сном,Горюя бог знает о чем!Вот так-то ты свой век проводишь,Хоть от ума, да неумно;Ну, право, ты себя уходишь,А ведь грешно, куда грешно! И что в судьбе твоей худого?Как погляжу я, полон домНе перечесть каким добром;Ты роду-звания большого;Твой князь приятного лица,Душа в нем кроткая такая,-Всечасно вышнего творцаБлагословляла бы другая!Ты позабыла бога… да,Не ходишь в церковь никогда;Поверь, кто господа оставит,Того оставит и господь;А он-то духом нашим правит,Он охраняет нашу плоть! Не осердясь, моя родная;Ты знаешь, мало ли о чемМелю я старым языком,Прости, дай ручку мне’. Вздыхая,К руке княгнниной онаУстами ветхими прильнула —Рука ледяно-холодна.В лицо ей с трепетом взглянула —На ней поспешный смерти ход;Глаза стоят и в пене рот…Судьбина Нины совершилась,Нет Нины! ну так что же? нет!Как видно, ядом отравилась,Сдержала страшный свой обет! Уже билеты роковые,Билеты с черною каймой,На коих бренности людскойТрофеи, модой принятые,Печально поражают взгляд;Где сухощавые СатурныС косами грозными сидят,Склонясь на траурные урны;Где кости мертвые крестомЛежат разительным гербомПод гробовыми головами, —О смерти Нины должну вестьУзаконенными словамиСпешат по городу разнесть. В урочный день, на вынос тела,Со всех концов Москвы большойОдна карета за другойК хоромам князя полетела.Обсев гостиную кругом,Сначала важное молчаньеТолпа хранила; но потомВозникло томное жужжанье;Оно росло, росло, рослоИ в шумный говор перешло.Объятый счастливым забвеньем,Сам князь за дело принялсяИ жарким богословским преньемС ханжой каким-то занялся. Богатый гроб несчастной Нины,Священством пышным окружен,Был в землю мирно опущен;Свет не узнал ее судьбины.Князь, без особого труда,Свой жребий вышней воле предал.Поэт, который завсегдаПо четвергам у них обедал,Никак, с желудочной тоскиСкропал на смерть ее стишки.Обильна слухами столица;Молва какая-то была,Что их законная страницаВ журнале дамском приняла.

Дамон! ты начал — продолжай,Кропай экспромты на досуге;Возьмись за гений свой: пиши, черти, марай;У пола нежного в бессменной будь услуге;Наполни вздохами растерзанную грудь;Ни вкусу не давай, ни разуму потачки —И в награждение любимцем куклы будьИли соперником собачки.

Выдь, дохни нам упоеньем,Соименница зари;Всех румяным появленьемОживи и озари!Пылкий юноша не сводитВзоров с милой и поройМыслит с тихою тоской:‘Для кого она выводитСолнце счастья за собой?’

Влюбился я, полковник мой,В твои военные рассказы:Проказы жизни боевой —Никак, веселые проказы!Не презрю я в душе моейСудьбою мирного лентяя;Но мне война еще милей,И я люблю, тебе внимая,Жужжанье пуль и звук мечей.Как сердце жаждет бранной славы,Как дух кипит, когда поройМне хвалит ратные забавыМой беззаботливый герой!Прекрасный вид! В веселье дикомВы мчитесь грозно… дым и гром!Бегущий враг покрыт стыдом,И страшный бой с победным кликомВы запиваете вином!А епендорфские трофеи?Проказник, счастливый вполне,С веселым сыном ЦитереиТы дружно жил и на войне!Стоят враги толпою жаднойКругом окопов городских;Ты, воин мой, защитник их;С тобой семьею безотраднойТолпа красавиц молодых.Ты сна не знаешь; чуть проглянулДень лучезарный сквозь туман,Уж рыцарь мой на вражий станС дружиной быстрою нагрянул:Врагам иль смерть, иль строгий плен!Меж тем красавицы младыеПришли толпой с высоких стенГлядеть на игры боевые;Сраженья вид ужасен им,Дивятся подвигам твоим,Шлют к небу теплые молитвы:Да возвратится невредимЛюбезный воин с лютой битвы!О! кто бы жадно не купилМолитвы сей покоем, кровью!Но ты не раз увенчан былИ бранной славой, и любовью.Когда ж певцу дозволит рокУзнать, как ты, веселье бояИ заслужить хотя листокИз лавров милого героя?

В садах Элизия, у вод счастливой Леты,Где благоденствуют отжившие поэты,О Душенькин поэт, прими мои стихи!Никак в писатели попал я за грехиИ, надоев живым посланьями своими,Несчастным мертвецам скучать решаюсь ими.Нет нужды до того! Хочу в досужный часС тобой поговорить про русский наш Парнас,С тобой, поэт живой, затейливый и нежный,Всегда пленительный, хоть несколько небрежный,Чертам заметнейшим лукавой остротыДающий милый вид сердечной простотыИ часто, наготу рисуя нам бесчинно,Почти бесстыдным быть умеющий невинно. Не хладной шалостью, но сердцем внушена,Веселость ясная в стихах твоих видна;Мечты игривые тобою были петы.В печаль влюбились мы. Новейшие поэтыНе улыбаются в творениях своих,И на лице земли всё как-то не по них.Ну что ж? Поклон, да вон! Увы, не в этом дело:Ни жить им, ни писать еще не надоело,И правду без затей сказать тебе пора:Пристала к музам их немецких муз хандра. Жуковский виноват: он первый между намиВошел в содружество с германскими певцамиИ стал передавать, забывши божий страх,Жизнехуленья их в пленительных стихах.Прости ему господь! Но что же! все маракиУдарились потом в задумчивые враки,У всех унынием оделося чело,Душа увянула и сердце отцвело.«Как терпит публика безумие такое?» —Ты спросишь? Публике наскучило простое,Мудреное теперь любезно для нее:У века дряхлого испортилось чутье. Ты в лучшем веке жил. Не столько просвещенный,Являл он бодрый ум и вкус неразвращенный,Венцы свои дарил, без вычур толковит,Он только истинным любимцам Аонид.Но нет явления без творческой причины:Сей благодатный век был век Екатерины!Она любила муз, и ты ли позабыл,Кто «Душеньку» твою всех прежде оценил?Я думаю, в садах, где свет бессмертья блещет,Поныне тень твоя от радости трепещет,Воспоминая день, сей день, когда певца,Еще за милый труд не ждавшего венца,Она, друзья ее достойно наградилиИ, скромного, его так лестно изумили,Страницы «Душеньки» читая наизусть.Сердца завистников стеснила злая грусть,И на другой же день расспросы о поэтеИ похвалы ему жужжали в модном свете. Кто вкуса божеством служил теперь бы нам?Кто в наши времена, и прозе и стихамПровозглашая суд разборчивый и правый,Заведовать бы мог парнасскою управой?О, добрый наш народ имеет для тогоОсобенных судей, которые егоВ листах условленных и в цену приведенныхСнабжают мнением о книгах современных!Дарует между нас и славу и позорТорговой логики смышленый приговор.О наших судиях не смею молвить слова,Но слушай, как честят они один другого:Товарищ каждого — глупец, невежда, враль;Поверить надо им, хотя поверить жаль. Как быть писателю? В пустыне благодатной,Забывши модный свет, забывши свет печатный,Как ты, философ мой, таиться без греха,Избрать в советники кота и петухаИ, в тишине трудясь для собственного чувства,В искусстве находить возмездие искусства! Так, веку вопреки, в сей самый век у насСладко поющих лир порою слышен глас,Благоуханный дым от жертвы бескорыстной!Так нежный Батюшков, Жуковский живописный,Неподражаемый, и целую ордуЗлых подражателей родивший на беду,Так Пушкин молодой, сей ветреник блестящий,Всё под пером своим шутя животворящий(Тебе, я думаю, знаком довольно он:Недавно от него товарищ твой НазонПосланье получил), любимцы вдохновенья,Не могут поделить сердечного влеченьяИ между нас поют, как некогда ОрфейМежду мохнатых пел, по вере старых дней.Бессмертие в веках им будет воздаяньем! А я, владеющий убогим дарованьем,Но рвением горя полезным быть и им,Я правды красоту даю стихам моим,Желаю доказать людских сует ничтожностьИ хладной мудрости высокую возможность.Что мыслю, то пишу. Когда-то веселейЯ славил на заре своих цветущих днейЗаконы сладкие любви и наслажденья.Другие времена, другие вдохновенья;Теперь важней мой ум, зрелее мысль моя.Опять, когда умру, повеселею я;Тогда беспечных муз беспечного питомцаПрими, философ мой, как старого знакомца.

Я безрассуден — и не диво!Но рассудителен ли ты,Всегда преследуя ревнивоМои любимые мечты?«Не для нее прямое чувство:Одно коварное искусствоЯ вижу в Делии твоей;Не верь прелестнице лукавой!Самолюбивою забавойТвои восторги служат ей».Не обнаружу я досады,И проницательность твояХвалы достойна, верю я,Но не находит в ней отрадыДуша смятенная моя. Я вспоминаю голос нежныйШалуньи ласковой моей,Речей открытых склад небрежный,Огонь ланит, огонь очей;Я вспоминаю день разлуки,Последний долгий разговорИ, полный неги, полный муки,На мне покоившийся взор;Я перечитываю строки,Где, увлечения полна,В любви счастливые урокиМне самому дает она,И говорю в тоске глубокой:«Ужель обманут я жестокой?Или всё, всё в безумном снеБезумно чудилося мне?О, страшно мне разуверенье,И об одном мольба моя:Да вечным будет заблужденье,Да век безумцем буду я…» Когда же с верою напраснойВзываю я к судьбе глухойИ вскоре опыт роковойОчам доставит свет ужасный,Пойду я странником тогдаНа край земли, туда, туда,Где вечный холод обитает,Где поневоле стынет кровь,Где, может быть, сама любовьВ озяблом сердце потухает…Иль нет: подумавши путем,Останусь я в углу своем,Скажу, вздохнув: «Горюн неловкой!Грусть простодушная смешна;Не лучше ль плутом быть с плутовкой,Шутить любовью, как она?Я об обманщице тоскую.Как здравым смыслом я убог!Ужель обманщицу другуюМне не пошлет в отраду бог?»

Чувствительны мне дружеские пени,Но искренне забыл я ГеликонИ признаюсь: неприхотливой лениМне нравится приманчивый закон;Охота петь уж не владеет мною:Она прошла, погасла, как любовь.Опять любить, играть струнами вновьЖелал бы я, но утомлен душою.Иль жить нельзя отрадою иною?С бездействием любезен мне союз;Лелеемый счастливым усыпленьем,Я не хочу притворным исступленьемОбманывать ни юных дев, ни муз.

Враг суетных утех и враг утех позорных,Не уважаешь ты безделок стихотворных;Не угодит тебе сладчайший из певцовРазвратной прелестью изнеженных стихов:Возвышенную цель поэт избрать обязан. К блестящим шалостям, как прежде, не привязан,Я правилам твоим последовать бы мог,Но ты ли мне велишь оставить мирный слогИ, едкой желчию напитывая строки,Сатирою восстать на глупость и пороки?Миролюбивый нрав дала судьбина мне,И счастья моего искал я в тишине;Зачем я удалюсь от столь разумной цели?И, звуки легкие затейливой свирелиВ неугомонный лай неловко превратя,Зачем себе врагов наделаю шутя?Страшусь их множества и злобы их опасной. Полезен обществу сатирик беспристрастный;Дыша любовию к согражданам своим,На их дурачества он жалуется им:То, укоризнами восстав на злодеянье,Его приводит он в благое содроганье,То едкой силою забавного словцаСмиряет попыхи надутого глупца;Он нравов опекун и вместе правды воин.Всё так; но кто владеть пером его достоин?Острот затейливых, насмешек едких дар,Язвительных стихов какой-то злобный жарИ их старательно подобранные звуки —За беспристрастие забавные поруки!Но если полную свободу мне дадут,Того ль я устрашу, кому не страшен суд,Кто в сердце должного укора не находит,Кого и божий гнев в заботу не приводит,Кого не оскорбит язвительный язык!Он совесть усыпил, к позору он привык. Но слушай: человек, всегда корысти жадный,Берется ли за труд, наверно безнаградный?Купец расчетливый из добрых барышейВверяет корабли случайности морей;Из платы, отогнав сладчайшую дремоту,Поденщик до зари выходит на работу;На славу громкую надеждою согрет,В трудах возвышенных возвышенный поэт.Но рвенью моему что будет воздаяньем:Не слава ль громкая? Я беден дарованьем.Стараясь в некий ум соотчичей привесть,Я благодарность их мечтал бы приобресть,Но, право, смысла нет во слове «благодарность»,Хоть нам и нравится его высокопарность.Когда сей редкий муж, вельможа-гражданин,От века сих вельмож оставшийся один,Но смело дух его хранивший в веке новом,Обширный разумом и сильный, громкий словом,Любовью к истине и к родине горя,В советах не робел оспоривать царя;Когда, к прекрасному влечению послушный,Внимать ему любил монарх великодушный,Из благодарности о нем у тех и техКакие толки шли?— «Кричит он громче всех,О благе общества как будто бы хлопочет,А, право, риторством похвастать больше хочет;Катоном смотрит он, но тонкого льстецаОт нас не утаит под строгостью лица».Так лучшим подвигам людское развращеньеПридумать силится дурное побужденье;Так, исключительно посредственность любя,Спешит высокое унизить до себя;Так самых доблестей завистливо трепещетИ, чтоб не верить им, на оные клевещет!. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .Нет, нет! разумный муж идет путем инымИ, снисходительный к дурачествам людским,Не выставляет их, но сносит благонравно;Он не пытается, уверенный забавноВо всемогуществе болтанья своего,Им в людях изменить людское естество.Из нас, я думаю, не скажет ни единыйОсине: дубом будь, иль дубу — будь осиной;Меж тем как странны мы! Меж тем любой из насПереиначить свет задумывал не раз.

Я не любил ее, я знал,Что не она поймет поэта,Что на язык души душа в ней без ответа;Чего ж, безумец, в ней искал?Зачем стихи мои звучалиЕе восторженной хвалойИ малодушно возвещалиЕе владычество и плен постыдный мой?Зачем вверял я с умиленьемЕй все мечты души моей?..Туман упал с моих очей,Ее бегу я с отвращеньем!Так, омраченные вином,Мы недостойному пороюЖмем руку дружеской рукою,Приветствуем его с осклабленным лицом,Красноречиво изливаемВсе думы сердца перед ним;Ошибки темное сознание храним,Но блажь досадную напрасно укрощаемУмом взволнованным своим.Очнувшись, странному забвению дивимся,И незаконного наперсника стыдимся,И от противного лица его бежим.

Толпе тревожный день приветен, но страшнаЕй ночь безмолвная. Боится в ней онаРаскованной мечты видений своевольных.Не легкокрылых грез, детей волшебной тьмы,Видений дня боимся мы,Людских сует, забот юдольных. Ощупай возмущенный мрак —Исчезнет, с пустотой сольетсяТебя пугающий призрак,И заблужденью чувств твой ужас улыбнется. О сын фантазии! ты благодатных фейСчастливый баловень, и там, в заочном мире,Веселый семьянин, привычный гость на пиреНеосязаемых властей!Мужайся, не слабей душоюПеред заботою земною: Ей исполинский вид дает твоя мечта;Коснися облака нетрепетной рукою —Исчезнет; а за ним опять перед тобоюОбители духов откроются врата.

Товарищ радостей младых,Которые для нас безвременно увяли,Я свиделся с тобой! В объятиях твоихМне дни минувшие, как смутный сон, предстали!О милый! я с тобой когда-то счастлив был!Где время прежнее, где прежние мечтанья?И живость детских чувств и сладость упованья?Всё хладный опыт истребил.Узнал ли друга ты? Болезни и печалиЕго состарили во цвете юных лет;Уж много слабостей, тебе знакомых, нет,Уж многие мечты ему чужими стали!Рассудок тверже и верней,Поступки, разговор скромнее;Он осторожней стал, быть может, стал умнее,Но, верно, счастием теперь стократ бедней.Не подражай ему! Иди своей тропою!Живи для радости, для дружбы, для любви!Цветок нашел — скорей сорви!Цветы прелестны лишь весною!Когда рассеянно, с унынием вниматьЯ буду снам твоим о будущем, о счастье,Когда в мечтах твоих не буду принимать,Как прежде, пылкое, сердечное участье,Не сетуй на меня, о друге пожалей:Всё можно возвратить — мечтанья невозвратны!Так! были некогда и мне они приятны,Но быстро скрылись от очей!Я легковерен был: надежда, наслажденьеМеня с улыбкою манили в темну даль,Я встретить радость мнил — нашел одну печаль,И сердцу милое исчезло заблужденье.Но для чего грустить? Мой друг еще со мной!Я не всего лишен судьбой ожесточенной!О дружба нежная! останься неизменной!Пусть будет прочее мечтой!

Так, любезный мой Гораций,Так, хоть рад, хотя не рад,Но теперь я муз и грацийПроменял на вахтпарад;Сыну милому Венеры,Рощам Пафоса, Цитеры,Приуныв, прости сказал;Гордый лавр и мирт веселыйКивер воина тяжелыйНа главе моей измял.Строю нет в забытой лире,Хладно день за днем идет,И теперь меня в мундиреГений мой не узнает! Мне ли думать о куплетах?За свирель… а тут беды!Марс, затянутый в штиблетах,Обегает уж ряды,Кличет ратников по-свойски…О судьбы переворот!Твой поэт летит геройскиВместо Пинда — на развод. Вам, свободные пииты,Петь, любить; меня же врядИль камены, иль харитыВ карауле навестят. Вольный баловень забавы,Ты, которому даютГоворливые дубравыПоэтический приют,Для кого в долине злачной,Извиваясь, ключ прозрачныйВдохновительно журчит,Ты, кого зовут к свирелиСоловья живые трели,Пой, любимец аонид!В тихой, сладостной кручинеСлушать буду голос твой,Как внимают на чужбинеЯзыку страны родной.

Откуда взял Василий непотешныйПотешного Буянова? ХитрецК лукавому прибег с мольбою грешной.«Я твой,— сказал,— но будь родной отец,Но помоги». Плодятся без усилья,Горят, кипят задорные стихи,И складные страницы у ВасильяЯвляются в тетрадях чепухи.

Окогченная летунья,Эпиграмма-хохотунья,Эпиграмма-егозаТрется, вьется средь народа,И завидит лишь урода —Разом вцепится в глаза.

Нет, не бывать тому, что было прежде!Что в счастье мне? Мертва душа моя!‘Надейся, друг!’- сказали мне друзья.Не поздно ли вверяться мне надежде,Когда желать почти не в силах я?Я бременюсь нескромным их участьем,И с каждым днем я верой к ним бедней.Что в пустоте несвязных их речей?Давным-давно простился я со счастьем,Желательным слепой душе моей!Лишь вслед ему с унылым сладострастьемГляжу я в даль моих минувших дней.Так нежный друг, в бесчувственном забвенье,Еще глядит на зыби синих волн,На влажный путь, где в темном отдаленьеДавно исчез отбывший дружний челн.

На все свой ход, на все свои законы.Меж люлькою и гробом спит Москва;Но и до ней, глухой, дошла молва,Что скучен вист и веселей салоныОтборные, где есть уму простор,Где властвует не вист, а разговор.И погналась за модой новосветской,Но погналась старуха непутем:Салоны есть,— но этот смотрит детской,А тот, увы! глядит гошпиталем.

Когда взойдет денница золотая,Горит эфир,И ото сна встает, благоухая,Цветущий мир,И славит всё существованья сладость,С душой твоейЧто в пору ту? скажи: живая радость,Тоска ли в ней? Когда на дев цветущих и приветных,Перед тобойМелькающих в одеждах разноцветных,Глядишь порой,Глядишь и пьешь их томных взоров сладость,С душой твоейЧто в пору ту? скажи: живая радость,Тоска ли в ней? Страдаю я! Из-за дубравы дальнейВзойдет заря,Мир озарит, души моей печальнойНе озаря.Будь новый день любимцу счастья в сладость!Душе моейПротивен он! что прежде было в радость,То в муку ей. Что красоты, почти всегда лукавой,Мне долгий взор?Обманчив он! знаком с его отравойЯ с давних пор.Обманчив он! его живая сладостьДуше моейСтрашна теперь! что прежде было в радостьТо в муку ей.

Как сладить с глупостью глупца?Ему впопад не скажешь слова;Другого проще он с лица,Но мудреней в житье другого.Он всем превратно поражен,И все навыворот он видит:И бестолково любит он,И бестолково ненавидит.

Ты распрощался с братством шумнымБесстыдных, бошеных, но добрых шалунов,С бесчинством дружеским веселых их пировИ с нашим счастьем вольнодумным.Благовоспитанный, степенный ГименейПристойно заменил проказника Амура,И ветреных подруг, и ветреных друзей,И сластолюбца Эпикура.Теперь для двух коварных глазВоздержным будешь ты, смешным и постоянным;Спасайся, милый!.. Но, подчас,Не позавидуй окаянным!

Из царства виста и зимы,Где, под управой их двоякой,И атмосферу и умыСжимает холод одинакой,Где жизнь какой-то тяжкий сон,Она спешит на юг прекрасный,Под Авзонийский небосклон —Одушевленный, сладострастный,Где в кущах, в портиках палатОктавы Тассовы звучат;Где в древних камнях боги живы,Где в новой, чистой красотеРафаэль дышит на холсте;Где все холмы красноречивы,Но где не стыдно, может быть,Герои, мира властелины,Ваш Капитолий позабытьДля Капитолия Коринны;Где жизнь игрива и легка,Там лучше ей, чего же боле?Зачем же тяжкая тоскаСжимает сердце поневоле?Когда любимая красаПоследним сном смыкает вежды,Мы полны ласковой надежды,Что ей открыты небеса,Что лучший мир ей уготован,Что славой вечною светлоТам заблестит ее чело;Но скорбный дух не уврачеван,Душе стесненной тяжело,И неутешно мы рыдаем.Так, сердца нашего кумир,Ее печально провожаемМы в лучший край и лучший мир.

Ты был ли, гордый Рим, земли самовластитель,Ты был ли, о свободный Рим?К немым развалинам твоимПодходит с грустию их чуждый навеститель. За что утратил ты величье прежних дней?За что, державный Рим, тебя забыли боги?Град пышный, где твои чертоги?Где сильные твои, о родина мужей? Тебе ли изменил победы мощный гений?Ты ль на распутий временСтоишь в позорище племен,Как пышный саркофаг погибших поколений? Кому еще грозишь с твоих семи холмов?Судьбы ли всех держав ты грозный возвеститель?Или, как призрак-обвинитель,Печальный предстоишь очам твоих сынов?

Так! отставного шалунаВы вновь шалить не убеждайтеИль золотые временаМладых затей ему отдайте! Переменяют годы насИ с нами вместе наши нравы;От всей души люблю я вас,Но ваши чужды мне забавы. Уж Вакх, увенчанный плющом,Со мной по улицам не бродитИ к вашим нимфам вечеркомМеня, шатаясь, не заводит. Весельчакам я запер дверь,Я пресыщен их буйным счастьемИ заменил его теперьПристойным, тихим сладострастьем. В пылу начальном дней младыхНеодолимы наши страсти:Проказим мы, но мы у них,Не у себя тогда во власти. В своей отваге молодойТоварищ ваш блажил довольно;Не видит он нужды большойВновь сумасбродить добровольно.

Рука с рукой Веселье, ГореПошли дорогой бытия;Но что? Поссорилися вскореВо всем несходные друзья!Лишь перекресток улучили,Друг другу молвили: ‘Прости!’Недолго розно побродили,Чрез день сошлись — в конце пути!

Прощай, отчизна непогоды,Печальная страна,Где, дочь любимая природы,Безжизненна весна;Где солнце нехотя сияет,Где сосен вечный шум,И моря рев, и всё питаетБезумье мрачных дум;Где, отлученный от отчизныВраждебною судьбой,Изнемогал без укоризныИзгнанник молодой;Где, позабыт молвой гремучей,Но всё душой пиит,Своею музою летучейОн не был позабыт!Теперь для сладкого свиданьяСпешу к стране родной;В воображенье край изгнаньяПоследует за мной:И камней мшистые громады,И вид полей нагих,И вековые водопады,И шум угрюмый их!Я вспомню с тайным сладострастьемПустынную страну,Где я в размолвке с тихим счастьемПровел мою весну,Но где порою, житель неба,Наперекор судьбе,Не изменил питомец ФебаНи музам, ни себе.

Тебе ль, невинной и спокойной,Я приношу в нескромный дарРассказ, где страсти недостойнойИзображен преступный жар? И безобразный и мятежный,Он не пленит твоей мечты;Но что? на память дружбы нежнойЕго, быть может, примешь ты. Жилец семейственного круга,Так в дар приемлет домоседОт путешественника-другаПустыни дальней дикий цвет. Вам всё дано с щедротою пристрастнойБлаговолительной судьбой:Владеете вы лирой сладкогласнойИ ей созвучной красотой.Что ж грусть поет блестящая певица?Что ж томны взоры красоты?Печаль, печаль — души ее царица,Владычица ее мечты.Вам счастья нет, иль, на одно мгновеньеБлеснувши, луч его погас;Но счастлив тот, кто слышит ваше пенье,Но счастлив тот, кто видит вас.