Стихи Эдуарда Асадова

Я могу тебя очень ждать,Долго-долго и верно-верно,И ночами могу не спатьГод, и два, и всю жизнь, наверно! Пусть листочки календаряОблетят, как листва у сада,Только знать бы, что все не зря,Что тебе это вправду надо! Я могу за тобой идтиПо чащобам и перелазам,По пескам, без дорог почти,По горам, по любому пути,Где и черт не бывал ни разу! Все пройду, никого не коря,Одолею любые тревоги,Только знать бы, что все не зря,Что потом не предашь в дороге. Я могу для тебя отдатьВсе, что есть у меня и будет.Я могу за тебя принятьГоречь злейших на свете судеб. Буду счастьем считать, даряЦелый мир тебе ежечасно.Только знать бы, что все не зря,Что люблю тебя не напрасно!

Кто клятву однажды забвению предал,Тот сам же себя беспощадно предал.

Нет, я не с «левыми» и я не с «правыми»,Я просто с честными и только с правыми.

У кого всех больше прав,Тот всегда и всюду прав.

Любовь! А когда она началась?Уверен: еще с Адама и Евы,С тех, кто сердец великую властьВознес, никаких угроз не страшась,Над всеми громами святого гнева. Ведь чем был библейский этот Эдем(Еще он известен как Божий Рай)?Здесь каждый навек был одарен всем —Живи себе всласть и забот не знай! С утра, лишь открыл молодые вежды —Вокруг красота: вода и еда!Такая теплынь, что смешны одежды,И больше того: ни к чему надежды,Все радости – рядом и навсегда! И фрукты вокруг величайшей сладости,Купанье, цветы и небесный свет…И только единственной нету радости —Той, на которую лег запрет. Как ценности жизни определялись?Не ясно. Скажите: каким путемВсе радости – радостями считались,И только вот эта звалась грехом? Налево – Любовь, а направо – Рай:Любовь – это праздник и сто мучений,А Рай – сто блаженств без любви волнений,А значит, продумай все и решай. При этом одно еще не забудь(История, в сущности, быстротечна):Земная Любовь – это краткий путь,А Рай – есть блаженство, что длится вечно. И вот, у звездных стоя весов,Два предка в лучах серебристой пылиНа чашу с горящим словом «Любовь»Сердца свои радостно положили. Сегодня нам Рай и во сне не снится.Века пролетают над головой…Так вправе ли мы над собой глумитьсяИ часто по-пошлому относитьсяК любви, что досталась такой ценой?! И, право, на этот прямой вопросНеплохо б, чтоб все мы себе сказали:Уж если мы Рай на Любовь сменяли,Тогда и давайте любить всерьез!

Старики порою говорят:— Жил я с бабкой сорок лет подряд.И признаюсь не в обиду вам,Словно с верной Евою Адам. Ева впрямь примерная жена:Яблоко смущённо надкусила,Доброго Адама полюбилаИ всю жизнь была ему верна. Муж привык спокойно отправлятьсяНа охоту и на сбор маслин.Он в супруге мог не сомневаться,Мог бы даже головой ручаться!Ибо больше не было мужчин…

Да, хороша ты, Маша, да не наша! —Так говорит пословица всегда.Но есть такие Маши иногда,Что слава богу, что не наша Маша!

Беспощадный выстрел был и меткий.Мать осела, зарычав негромко,Боль, веревки, скрип телеги, клетка…Все как страшный сон для медвежонка… Город суетливый, непонятный,Зоопарк — зеленая тюрьма,Публика снует туда-обратно,За оградой высятся дома… Солнца блеск, смеющиеся губы,Возгласы, катанье на лошадке,Сбросить бы свою медвежью шубуИ бежать в тайгу во все лопатки! Вспомнил мать и сладкий мед пчелы,И заныло сердце медвежонка,Носом, словно мокрая клеенка,Он, сопя, обнюхивал углы. Если в клетку из тайги попасть,Как тесна и как противна клетка!Медвежонок грыз стальную сеткуИ до крови расцарапал пасть. Боль, обида — все смешалось в сердце.Он, рыча, корябал доски пола,Бил с размаху лапой в стены, дверцуПод нестройный гул толпы веселой. Кто-то произнес: — Глядите в оба!Надо стать подальше, полукругом.Невелик еще, а сколько злобы!Ишь, какая лютая зверюга! Силищи да ярости в нем сколько,Попадись-ка в лапы — разорвет! —А «зверюге» надо было толькоС плачем ткнуться матери в живот.

Вам досталось много лестных словИ глаза и голос ваш хвалили,И что взгляд опаснее клинков,Тоже ведь наверно говорили. Вряд ли вы когда-нибудь считалиСколько вам подарено сердец,Сколько их, влюблённых, как колец,Вы на острый пальчик нанизали. Спору нет: вы очень хороши.Это и младенцу очевидно,Ну а то, что нет у вас души…Не волнуйтесь: этого не видно.

Да, Вы со мною были не честны.Вы предали меня, и может статься,Не стоило бы вовсе разбираться,Нужны Вы мне иль больше не нужны. Нет, я не жажду никакой расплаты!И, как ни жгут минувшего следы,Будь предо мной вы только виноваты,То это было б пол еще беды. Но Вы с душой нечистою своейВсего скорее даже не увидели,Что вслед за мною ни за что обиделиСовсем для Вас неведомых людей. Всех тех, кому я после встречи с Вами,Как, может быть, они и хорошиОтвечу не сердечными словами,А горьким недоверием души.

Ты прекрасная, нежная женщина,Но бываешь сильнее мужчин.Тот, кому ты судьбой обещана,На всю жизнь для тебя один. Он найдет тебя, неповторимую,Или, может, уже нашел.На руках унесет любимую,В мир, где будет вдвоем хорошо. Ты сильна красотой и женственнаИ лежит твой путь далеко.Но я знаю, моя божественная,Как бывает тебе нелегко. Тают льдинки обид колючиеОт улыбки и нежных слов.Лишь бы не было в жизни случая,Когда милый предать готов. Назначеньем своим высокая,Дочь, подруга, невеста, жена,Невозможно постичь это многое,Где разгадка порой не нужна. А нужны глаз озера чистыеИ твой добрый и светлый смех.И смирюсь, покорюсь, не выстоюПеред тайной улыбок тех…

Я в глазах твоих утону — Можно?Ведь в глазах твоих утонуть — счастье!Подойду и скажу — Здравствуй!Я люблю тебя очень — Сложно?Нет не сложно это, а трудно.Очень трудно любить — Веришь?Подойду я к обрыву крутомуПадать буду — Поймать успеешь?Ну, а если уеду — Напишешь?Только мне без тебя трудно!Я хочу быть с тобою — Слышишь?Ни минуту, ни месяц, а долгоОчень долго, всю жизнь- Понимаешь?Значит вместе всегда — Хочешь?Я ответа боюсь — Знаешь?Ты ответь мне, но только глазами.Ты ответь мне глазами — Любишь?Если да, то тебе обещаю,Что ты самым счастливым будешь.Если нет, то тебя умоляюНе кори своим взглядом, не надо,Не тяни за собою в омут,Но меня ты чуть-чуть помни…Я любить тебя буду — Можно?Даже если нельзя… Буду!И всегда я приду на помощь,Если будет тебе трудно!

Как много тех, с кем можно лечь в постель,Как мало тех, с кем хочется проснуться…И утром, расставаясь обернуться,И помахать рукой, и улыбнуться,И целый день, волнуясь, ждать вестей. Как много тех, с кем можно просто жить,Пить утром кофе, говорить и спорить…С кем можно ездить отдыхать на море,И, как положено – и в радости, и в гореБыть рядом… Но при этом не любить… Как мало тех, с кем хочется мечтать!Смотреть, как облака роятся в небе,Писать слова любви на первом снеге,И думать лишь об этом человеке…И счастья большего не знать и не желать. Как мало тех, с кем можно помолчать,Кто понимает с полуслова, с полувзгляда,Кому не жалко год за годом отдавать,И за кого ты сможешь, как награду,Любую боль, любую казнь принять… Вот так и вьётся эта канитель —Легко встречаются, без боли расстаются…Все потому, что много тех, с кем можно лечь в постель.Все потому, что мало тех, с кем хочется проснуться. Как много тех, с кем можно лечь в постель…Как мало тех, с кем хочется проснуться…И жизнь плетёт нас, словно канитель…Сдвигая, будто при гадании на блюдце. Мы мечемся: – работа… быт… дела…Кто хочет слышать- всё же должен слушать…А на бегу- заметишь лишь тела…Остановитесь… чтоб увидеть душу. Мы выбираем сердцем – по уму…Порой боимся на улыбку- улыбнуться,Но душу открываем лишь тому,С которым и захочется проснуться.. Как много тех, с кем можно говорить.Как мало тех, с кем трепетно молчание.Когда надежды тоненькая нитьМеж нами, как простое понимание. Как много тех, с кем можно горевать,Вопросами подогревать сомнения.Как мало тех, с кем можно узнаватьСебя, как нашей жизни отражение. Как много тех, с кем лучше бы молчать,Кому не проболтаться бы в печали.Как мало тех, кому мы доверятьМогли бы то, что от себя скрывали. С кем силы мы душевные найдем,Кому душой и сердцем слепо верим.Кого мы непременно позовем,Когда беда откроет наши двери. Как мало их, с кем можно – не мудря.С кем мы печаль и радость пригубили.Возможно, только им благодаряМы этот мир изменчивый любили. : данное стихотворение не опубликовано ни в одном печатном издании при жизни автора. Произведение опубликовано в современных, в частности художественных книгах, что не может точно указывать авторство. Литературными критиками вопрос не изучался. Асадов был указан автором согласно внутреннему статистическому анализу, а также наличия стихотворения в современных книгах. Администрация не утверждает, что именно он является автором произведения, но и не опровергает это ввиду недостаточности фактов той или иной теории. Если у вас есть какая-либо дельная информация, пожалуйста, поделитесь ею в комментариях.

На старой осине в глуши леснойЖил леший, глазастый и волосатый.Для лешего был он еще молодой —Лет триста, не больше. Совсем незлой,Задумчивый, тихий и неженатый. Однажды у Черных болот, в лощине,Увидел он девушку над ручьем —Красивую, с полной грибной корзинойИ в ярком платьице городском. Видать, заблудилась. Стоит и плачет.И леший вдруг словно затосковал…Ну как ее выручить? Вот задача!Он спрыгнул с сучка и, уже не прячась,Склонился пред девушкой и сказал: — Не плачь! Ты меня красотой смутила.Ты — радость! И я тебе помогу! —Девушка вздрогнула, отскочила,Но вслушалась в речи и вдруг решила:«Ладно. Успею еще! Убегу!» А тот протянул ей в косматых лапахБукет из фиалок и хризантем.И так был прекрасен их свежий запах,Что страх у девчонки пропал совсем… Свиданья у девушки в жизни были.Но если по-честному говорить,То, в общем, ей редко цветы дарилиИ радостей мало преподносили,Больше надеялись получить. А леший промолвил: — Таких обаятельныхГлаз я нигде еще не встречал! —И дальше, смутив уже окончательно,Тихо ей руку поцеловал. Из мха и соломки он сплел ей шляпу.Был ласков, приветливо улыбался.И хоть и не руки имел, а лапы,Но даже «облапить» и не пытался. Донес ей грибы, через лес провожая,В трудных местах впереди идя,Каждую веточку отгибая,Каждую ямочку обходя. Прощаясь у вырубки обгоревшей,Он грустно потупился, пряча вздох.А та вдруг подумала: «Леший, леший,А вроде, пожалуй, не так и плох!» И, пряча смущенье в букет, красавицаВдруг тихо промолвила на ходу:— Мне лес этот, знаете, очень нравится,Наверно, я завтра опять приду! — Мужчины, встревожьтесь! Ну кто ж не знает,Что женщина, с нежной своей душой,Сто тысяч грехов нам простит порой,Простит, может, даже ночной разбой!Но вот невнимания не прощает… Вернемся же к рыцарству в добрый часИ к ласке, которую мы забыли,Чтоб милые наши порой от насНе начали бегать к нечистой силе!

Мой друг! И вблизи, и в любой далиЗапомни хорошее, звонкое слово:Есть город под небом Московской землиС лирическим именем — Одинцово. Зимою в снегах, а весной в листве,С лугами, рекой и сосновым боромСтоит он, спиной прислонясь к Москве,И смотрит на запад спокойным взором. В историю вписано красной строкой,Как правил в Москве по веленью сердецНадежда отечества — Дмитрий Донской,И был у него всегда под рукойЛюбимый боярин Андрей Одинец. И вот за любовь и за то, что ни разуНе гнул пред врагами в боях головы,Пожалован был он великим княземДеревней на западе от Москвы. А грамота князя и мудрое словоВовек нерушимы. На том конец!И если хозяин селу Одинец,То, значит, и зваться ему — Одинцово! И двинулось дело упрямо в ростПри жизни достойнейшей и неброской.Процесс этот сложен, и мудр, и прост,И вот Одинцово — уже форпостУпорства и славы земли Московской! Припомните: смуту и боль землиВ страстях и пожарах, как в лютой пасти,Когда вдруг Лжедмитрии к нам пришлиПод стягами польско-литовской власти. Но долго ль царить на земле моейМогли те поляки и те литовцы?!Гнев бурно прошел по России всей,И первыми стали их гнать взашейВсе те же отважные одинцовцы! И слово «форпост» не трезвон, а суть,Тут воля, стоящая непреклонно.Припомните: где заступили путьБезжалостным ордам Наполеона?! Да, здесь, как седьмой, как девятый вал,Лупили врагов всех мастей и видовТо Дорохов — доблестный генерал,А то легендарный Денис Давыдов! И, прежде чем встретить у Бородино,Стремились вот здесь днем и ночью битьсяИ вдрызг ощипали ту злую птицуС когтями железными заодно! И, видя всем сердцем насквозь французов,Под немощью пряча свой острый ум,Сидел здесь над планами сам Кутузов,Исполненный гордо-высоких дум! А раньше, предвидя, быть может, пушкиИ подлости пылкой душой грозя,В Захарове юный великий ПушкинПисал свои вирши, перо грызя. Шли годы. И вот, как по злому слову,Фашизм свой стальной обнажил оскал.Он яростно пер. Он гремел, но всталВот тут — возле подступов к Одинцову! Да, встал. И уже — ни фанфар, ни трюков,Ни даже случайных побед хотя б!Не зря ж учредил здесь свой главный штабПобедоносный Георгий Жуков! И пусть все успехи еще далеки,Но в сердце победы уже отмеченыОтсюда: с полоски Москвы-рекиДо Эльбы и Одера, до неметчины! Торопится время за годом годС проблемами, спорами, вдохновеньем,Живет в Одинцове живой народ,Готовый к труду и любым сраженьям. А как же иначе?! Ведь всякий годТут рядом отважники и отличники:С бесстрашным танкистом — лихой пилот,А возле ракетчиков — пограничники. А мирные жители? Вновь и вновьСкажу: жизнь звенит! И добавлю снова:Кто верует в искренность и любовь —Прошу вас пожаловать в Одинцово! И в праздничный день мы поднимем тостЗа совесть, за правду и ветер хлесткий,За город бесстрашия. За форпостСвободы и славы земли Московской!

Любим мы друг друга или нет?Кажется: какие тут сомненья?Только вот зачем, ища решенья,Нам нырять то в полночь, то в рассвет? Знать бы нам важнейший постулат:Чувства, хоть плохие, хоть блестящие,Теплые иль яростно горящие,Все равно: их строят и творят. Чувства можно звездно окрылить,Если их хранить, а не тиранить.И, напротив: горько загубить,Если всеми способами ранить. Можно находить и открыватьВсе, буквально все, что нас сближает.И, напротив: коль не доверять,Можно, как болячки ковырять,Именно все то, что разделяет. То у нас улыбки, то терзания,То упреков леденящий душ,То слиянье губ, и рук, и душ,То вражда почти до обожания. То блаженство опьяняет нас,То сердца мы беспощадно гложем,Осыпая ревностями фраз,Но причем ни на день, ни на часРазлучиться все-таки не можем. Кто ж поможет разгадать секрет:Любим мы друг друга или нет?

В горах, на скале, о беспутствах мечтая,Сидела Измена худая и злая.А рядом под вишней сидела Любовь,Рассветное золото в косы вплетая. С утра, собирая плоды и коренья,Они отдыхали у горных озер.И вечно вели нескончаемый спор —С улыбкой одна, а другая с презреньем. Одна говорила: — На свете нужныВерность, порядочность и чистота.Мы светлыми, добрыми быть должны:В этом и — красота! Другая кричала: — Пустые мечты!Да кто тебе скажет за это спасибо?Тут, право, от смеха порвут животыДаже безмозглые рыбы! Жить надо умело, хитро и с умом,Где — быть беззащитной, где — лезть напролом,А радость увидела — рви, не зевай!Бери! Разберемся потом! — А я не согласна бессовестно жить.Попробуй быть честной и честно любить!— Быть честной? Зеленая дичь! Чепуха!Да есть ли что выше, чем радость греха?! Однажды такой они подняли крик,Что в гневе проснулся косматый старик,Великий Колдун, раздражительный дед,Проспавший в пещере три тысячи лет. И рявкнул старик: — Это что за война?!Я вам покажу, как будить Колдуна!Так вот, чтобы кончить все ваши раздоры,Я сплавлю вас вместе на все времена! Схватил он Любовь колдовскою рукой,Схватил он Измену рукою другойИ бросил в кувшин их, зеленый, как море,А следом туда же — и радость, и горе,И верность, и злость, доброту, и дурман,И чистую правду, и подлый обман. Едва он поставил кувшин на костер,Дым взвился над лесом, как черный шатер, —Все выше и выше, до горных вершин.Старик с любопытством глядит на кувшин:Когда переплавится все, перемучится,Какая же там чертовщина получится? Кувшин остывает. Опыт готов.По дну пробежала трещина,Затем он распался на сотню кусков,И… появилась женщина…

Возможно, стихотворение принадлежит современной поэтессе Люси Моренцовой (чит. примечание) Скажите, Вы когда-нибудь любили?Скажите, в Вашем доме плыл рассвет?А голуби над головой кружилиСвой самый белый в мире менуэт? Скажите, в Вашей спальне пела вьюга?А Вы читали ей свои стихи?А в каждом взгляде Вы искали другаИ брата, как лекарство от тоски? А Вы когда-нибудь стояли на вокзале,Вдыхая сложный запах поездов,А Вам казалось, что Вы в тронном залеПочти что задохнулись от духов. Скажите, Вы когда-нибудь рыдалиНавзрыд от счастья горького с утра?А душу на салфетках отдавалиРедакторам, ревнителям пера? А Вы надеялись на Божью волю?А в осень с листьями летали в свет?А Вы благословляли свою долю,Когда любовь предастИ больше нет надежд? А Вы смиряли строгую гордыню,Пытаясь одолеть свои пути?А Вы любили так, что даже имяВам больно было вслух произнести? И если Вам хоть чуточку знакомаОшибок рябь моей шальной руки,То, значит, это Вам, а не другому,Я написала все свои стихи. _______________: учитывая множество комментариев о том, что автором является Люся Моренцова, а не Эдуард Асадов, должны написать соответствующее примечание. Это стихотворение действительно опубликовано в сборнике Люси Моренцовой «Стихи на салфетках», изданном в 2022 году, где указано, что в первом издании за 2006 год (выпущенного тиражом 2000 экз.), также есть это стихотворение. На сайте Стихи.ру это стихотворение на странице автора опубликовано в 2019 году. Под авторством Асадова у нас оно опубликовано в 2013 году и было известно на тот момент именно под его авторством. После этого появлялись различные вариации этого произведения других современных авторов. Учитывая это, не исключается, что автором может являться Люся Моренцова, тем более если действительно в раннем издании «Стихи на салфетках» за 2006 год было опубликовано это стихотворение. К сожалению, у нас нет возможности найти издание на данный момент. Также важным является факт, что в прижизненных сборниках Асадова этого стихотворения нет.

Как тучи на небосводеВ иные летят края,Так чаще вес с каждым годомВ незримую даль уходятТоварищи и друзья… То хмурятся, то улыбаются,То грустно сострят норойИ словно бы в трюм спускаются,Прощально махнув рукой… Но разве не ясно людям,Что век наш — всего мгновение.И как там судьба ни судит,Разлука недолгой будет,Одно же мы поколение. И как ни мила дорога,А где-то сорвется вниз.И мало еще иль много —Попробуй-ка разберись! И хочется до закатаВсем тем, кто еще вокруг.Вдруг тихо сказать: — Ребята,Припомним-ка все, что свято,И сдвинем плотнее круг! Мы мечемся, суетимся,Черт знает с кем чару пьем,Душой иногда мельчимся,На друга подчас плюем. И сами порой не радыИ знаем (ведь совесть есть).Что черствость страшнее яда,Что как-то иначе надо,Да тупо мешает спесь. А было б верней и легчеБить словом лишь подлеца,А с другом все чаще встречи,А с другом все жарче речиИ в сплаве одном сердца! Ведь часто, когда черствеешьИ дружбу зазря задел,Вот думаешь, что сумеешь,Исправишь еще, успеешь,А выйдет, что не успел. Легко ль наносить обиды,Чтоб после набраться силИ где-то на панихидеХодить с благородным видом,Что истинным другом был! Да, после, как на пожарище,Сгоревшего не вернуть.Не лучше ль, друзья-товарищи,Избрать помудрее путь?! Такой, где и слово крепче,И радость теплей из глаз,И дали светлей и резче,И даже прощаться легчеВ свой самый последний час!!!

В сирени тонет подмосковный вечер,Летят во тьму кометы поездов,И к лунным бликам тянутся навстречуЗакинутые головы цветов. Над крышами, сгущая синеву,Торжественно горят тысячелетья…Раскинув крылья, утомленный ветерПланирует бесшумно на траву. Ты рядом. Подожди, не уходи!Ты и зима, и огненное лето!А вдруг уже не будет впередиНи этих встреч, ни этого рассвета?! Прости, я знаю, чушь и ерунда!А впрочем, страхи и тебя терзают.Ведь если что-то дорого бывает,Везде и всюду чудится беда. Но коль сердец и рук не разомкнуть,Тогда долой все тучи и метели!Эх, нам сейчас с тобой бы где-нибудь,Обнявшись, прямо с палубы шагнутьНа землю, не обжитую доселе! Но «шарик», к сожаленью, обитаемИ вдаль и вширь по сушам и морям.Но мы — вдвоем и веры не теряем,Что все равно когда-нибудь слетаемК далеким и неведомым мирам. И вот однажды, счастьем озаренные,Мы выйдем на безвестный космодром,И будем там мы первыми влюбленнымиИ первый факел радостно зажжем. Пошлем сигнал в далекое отечествоИ выпьем чашу в предрассветной мгле.Затем от нас начнется человечество,Как от Адама с Евой на Земле… Адам и Ева — жизнь наверняка:На сотни верст — ни споров, ни измены…Горят, пылают всполохи вселенной…Все это так и будет. А пока: В сирени тонет подмосковный вечер,Летят во тьму кометы поездов,И к лунным бликам тянутся навстречуЗакинутые головы цветов. Пропел щегол над придорожной ивой,Струится с веток сумрак с тишиной…А на скамейке, тихий и счастливый,«Адам» целует «Еву» под луной.

Говорят, что каждому из насДан с рожденья дьявол-искуситель,А еще — возвышенный хранитель —Ангел с синью лучезарных глаз. Вот ходил я в школу — юный лоб.Мне бы грызть науки, заниматься,Ну, а дьявол: — Плюнь! К чему стараться?Вынь Майн Рида и читай взахлеб! Или видишь вон зубрилку Свету:Важность! И пятерок целый воз…Вынь резинку и пусти «ракету»,Чтоб не задавалась, в глупый нос! — Против озорства, увы, не стойки мы.Бес не зря, как видно, искушал:Я стрелял, хватал пятерки с двойкамиИ из класса с треском вылетал! Ангел тоже. может, был поблизостиИ свое, наверное, внушал,Но, как видно, был такой он тихости,Что о нем я даже и не знал. На футбольном поле мальчуганы,Наигравшись, в шумный сели кругИ подоставали из кармановКто — табак, кто — спички и мундштук. — Если ты не маменькин сынок, —Говорят мне, — на-ка, закури! —Рядом бес: — Смелее, не дури!Затянись хотя бы лишь разок! — Где был ангел? Кто бы мне сказал!Я, храбрясь, ни капли не хитрил,Кашлял и отчаянно курил.Так сказать, быть взрослым привыкал! Дьявол же, умильный строя лик,Мне вилял приветливо хвостом.Так вот я к куренью и привыкИ чадил немало лет потом. А когда тебе в шестнадцать летГде-то рюмку весело нальют,Ангелов тут и в помине нет,Ну, а бес, напротив, тут как тут! И потом, спустя немало летБес мой был почти все время рядомИ, смущая голосом и взглядом,Все толкал на невозможный вред. Вот сидит девчонка озорная,Говорит задорные слова,Сыплет смех, на что-то намекая,Я теряюсь, чуть не отступая,У меня кружится голова. Только дьявол — вот он, как всегда:— Ах ты, шляпа! Красная девица!Да ведь тут не надо и жениться!Обнимай! И — горе не беда! — И, моргнув, смеется: — Хе-хе-хе!…Ну чего теряться понапрасну?Славно и тебе, и ей прекрасно!Значит, смысл-то все-таки в грехе! И когда вдруг встретятся опятьГубы и взволнованные руки,Не робей и не томись в разлуке,А старайся шанс не упускать! — Говорят, что каждому с рожденьяСквозь огни, сомнения и тьмуПридается дьявол искушенья.Только вот зачем и почему?! Впрочем, утверждают, ангел тожеПридается каждому и всем.Но тогда пусть нам ответят все же,Почему же ни душой, ни кожейМы его не чувствуем совсем?! Если ж он подглядывает в щелку,Чтоб высоким судьям донести,А отнюдь не думает спасти —Много ли тут смысла или толку?! И коли меня хоть на год в адВдруг пошлют по высшему приказу,Я скажу: — Пусть мне грехи скостят!Ибо ангел, хоть высок и свят,Но ко мне он, как в забытый сад,Так вовек и не пришел ни разу!

Весь жар отдавая бегу,В залитый солнцем мирПрыжками мчался по снегуГромадный бенгальский тигр. Сзади — пальба, погоня,Шум станционных путей,Сбитая дверь вагона,Паника сторожей… Клыки обнажились грозно,Сужен колючий взгляд.Поздно, слышите, поздно!Не будет пути назад! Жгла память его, как угли,И часто ночами, в плену,Он видел родные джунгли,Аистов и луну. Стада антилоп осторожных,Важных слонов у реки, —И было дышать невозможноОт горечи и тоски! Так месяцы шли и годы.Но вышла оплошность — и вот,Едва почуяв свободу,Он тело метнул вперед! Промчал полосатой птицейСквозь крики, пальбу и страх.И вот только снег дымитсяДа ветер свистит в ушах! В сердце восторг, не злоба!Сосны, кусты, завал…Проваливаясь в сугробы,Он все бежал, бежал… Бежал, хоть уже по жиламХолодный катил озноб,Все крепче лапы сводило,И все тяжелее былоБрать каждый новый сугроб. Чувствовал: коченеет.А может, назад, где ждут?Там встретят его, согреют,Согреют и вновь запрут… Все дальше следы уходятВ морозную тишину.Видно, смерть на свободеЛучше, чем жизнь в плену?! Следы через все преградыУпрямо идут вперед.Не ждите его. Не надо.Обратно он не придет.

Бывает ли переселенье душ?Наука говорит, что не бывает.— Все, что живет, бесследно исчезает.—Так скажет вам любой ученый муж. И уточнит: — Ну, правда, не совсем,Ты станешь вновь материей, природой:Азотом, водородом, углеродом.Железом, хлором, ну буквально всем! Ответ как прост, так и предельно ясен.Но человек есть все же человек,И превратиться в атомы навекЯ как-то не особенно согласен. Ну как же так! Живешь, живешь и вдругИзволь потом в частицу превратиться.Нет, я далек от всяких адских мук,Но ведь нельзя ж кончать и на частицах! Одних глупцов способен утешатьПоклон, богам иль идолам отвешенный!И все-таки обидно как-то статьЧастицей, пусть хотя бы даже взвешенной. Прости меня, наука! Разум твойВсю жизнь горел мне яркою зарею:Я и сейчас стою перед тобоюС почтительно склоненной головой. Да, после нас останется работа.А нас, скажи, куда в конце пути?Стать углекислым газом? Нет, прости.Наверно, ты недооткрыла что-то! Ведь даже муж с ученой эрудициейПри неудачах шепчет:— Не везет…—И от судьбы порой чего-то ждет,И очень даже верит в интуицию. Нет, нам не надо всякой ерунды!Мы знаем клетку, биотоки знаем,И все же мы отнюдь не отрицаем,Что есть подчас предчувствие беды! А разве вы порою не ловилиСебя на мысли где-нибудь в киноИль глядя на гравюру, что давноВы в том краю уже когда-то были?.. Или в пути, совсем вдали от дома,Какой-то город, речка или храмПокажутся до боли вам знакомы.Так, словно детство прожили вы там! Переселенье душ? Сплошная мистика?Кто ведает? И пусть скажу не в лад,А все же эта самая «глупистика»Поинтересней как-то, чем распад. Да и возможно ль с этим примириться:Любил, страдал, работал с огоньком,Был вроде человеком, а потомСтал сразу менделеевской таблицей. А атому — ни спеть, ни погрустить.Ни прилететь к любимой на свиданье,Ни поработать всласть, ни закурить,Одно научно-строгое молчанье. Нет, я никак на это не гожусь!И ну их, клетки, биотоки, души…Я просто вновь возьму вот и рожусь,Рожусь назло ученому чинуше! И если вновь вы встретите поэта,Что пишет па лирической волне.Кого ругают критики в газетах,А он идет упрямо по стране, Идет, все сердце людям отдавая,Кто верит, что горит его звезда,Чей суд — народ. Ему он присягает,И нету выше для него суда. Кто смерть пройдет и к людям возвратится,Он — их поэт. Они — его друзья.И если так, товарищи, случится,Не сомневайтесь: это снова я!

Когда говорят о талантах и гениях,Как будто подглядывая в окно,Мне хочется к черту смести все пренияСо всякими сплетнями заодно! Как просто решают порой и рубят,Строча о мятущемся их житье,Без тени сомнений вершат и судят,И до чего же при этом любятРазбойно копаться в чужом белье. И я, сквозь бумажную кутерьму,Собственным сердцем их жизни мерю.И часто не только трактатам верю,Как мыслям и гению самому. Ведь сколько же, сколько на свете былоО Пушкине умных и глупых книг!Беда или радость его вскормила?Любила жена его — не любилаВ миг свадьбы и в тот беспощадный миг? Что спорить, судили ее на славуНе год, а десятки, десятки лет.Но кто, почему, по какому правуПозволил каменья кидать ей вслед?! Кидать, если сам он, с его душой,Умом и ревниво кипящей кровью,Дышал к ней всегда лишь одной любовью,Верой и вечною добротой! И кто ж это смел подымать вопрос,Жила ли душа ее страстью тайной,Когда он ей даже в свой час прощальныйСлова благодарности произнес?! Когда говорят о таланте иль гении,Как будто подглядывая в окно,Мне хочется к черту смести все пренияСо всякими сплетнями заодно! И вижу я, словно бы на картине,Две доли, два взгляда живых-живых:Вот они, чтимые всюду ныне —Две статные женщины, две графини,Две Софьи Андревны Толстых. Адрес один: девятнадцатый век.И никаких хитроумных мозаик.Мужья их Толстые: поэт и прозаик,Большой человек и большой человек. Стужу иль солнце несет жена?Вот Софья Толстая и Софья Толстая.И чем бы их жизнь ни была славна,Но только мне вечно чужда однаИ так же навечно близка другая. И пусть хоть к иконе причислят лик,Не верю ни в искренность и ни в счастье,Если бежал величайший старикИз дома во тьму, под совиный крик,В телеге, сквозь пляшущее ненастье. Твердить о любви и искать с ним ссоры,И, судя по всем его дневникам,Тайно подслушивать разговоры,Обшаривать ящики по ночам… Не верю в высокий ее удел,Если, навеки глаза смежая,Со всеми прощаясь и всех прощая,Ее он увидеть не захотел! Другая судьба: богатырь, поэт,Готовый шутить хоть у черта в пасти,Гусар и красавец, что с юных летОтчаянно верил в жар-птицу счастья. И встретил ее синекрылой ночью,Готовый к упорству любой борьбы.«Средь шумного бала, случайно…» А впрочем,Уж не был ли час тот перстом судьбы? А дальше бураны с лихой бедою,Походы да черный тифозный бред.А женщина, с верной своей душою,Шла рядом, став близкою вдвое, втрое,С любовью, которой предела нет. Вдвоем до конца, без единой ссоры,Вся жизнь — как звезды золотой накал,До горькой минуты, приход которой,Счастливец, он, спящий, и не узнал… Да, если твердят о таланте иль гении,Как будто подглядывая в окно,Мне хочется к черту смести все пренияСо всякими сплетнями заодно! Как жил он? Что думал? И чем дышал?Ответит лишь дело его живоеДа пламя души. Ведь своей душоюХудожник творения создавал!

Кто твердит, что весельеРоссии есть пити? Не лгите!У истории нашей,у всей нашей жизни спроси,Обращаюсь ко всем:укажите перстом, докажите,Кто был счастлив отпьянства у нас на Великой Руси?! Говорил стольный князьте слова или нет — неизвестно.Если ж он даже где-тоза бражным столом пошутил,То не будем смешными,а скажем и гордо, и честно,Что не глупым же хмелемон русские земли сплотил. А о том, что без пьянствау нас на Руси невозможно,Что за рюмку любой дажедушу согласен отдать,Эта ложь так подла,до того непотребно-ничтожна,Что за это, ей-богу,не жаль и плетьми отрезвлять! Что ж, не будем скрывать,что на праздник и вправду варилиБрагу, пиво и мед,что текли по густой бороде.Но сердца хлеборобовне чарой бездумною жили,А пьянели от счастья лишьв жарком до хмеля труде. На земле могут быть и плохими,и светлыми годы,Человек может быть и прекрасный,и мелочно-злой,Только нет на планете ни мудрых,ни глупых народов,Как и пьяниц-народовне видел никто под луной. Да, меды на Руси испокондля веселья варили.Что ж до водки — ее ив глаза не видали вовек.Водку пить нас, увы,хорошо чужеземцы учили —Зло творить человеканаучит всегда человек! Нет, в себя же плевать нам,ей-богу, никак не годится.И зачем нам лукавитьи прятать куда-то концы.Если водку везли нам за лес,за меха и пшеницуИз земель итальянскихганзейские хваты-купцы. А о пьянстве российскомпо всем заграницам оралиСотни лет наши недруги,подлою брызжа слюной,Оттого, что мы этоим тысячу раз ПОЗВОЛЯЛИИ в угоду им сами глумилисьподчас над собой. А они еще крепче нашее у родины вислиИ, хитря, подымалиотчаянный хохот и лай,Дескать, русский —дурак, дескать, нет в немни чувства, ни мысли,И по сути своей онпьянчуга и вечный лентяй. И, кидая хулу и надменныевзгляды косые,А в поклепы влагаяедва ли не душу свою,Не признались нигде,что великих сынов у России,Может, всемеро больше,чем в их заграничном раю. Впрочем, что там чужие!Свои же в усердии зверском(А всех злее, как правило,ранит ведь свой человек)Обвинили народ свой едва льне в запойстве вселенскомИ издали указ, о какомне слыхали вовек! И летели приказы, какмрачно-суровые всадники,Видно, грозная сила былатем приказам дана,И рубили, рубили повсюдув стране виноградники,И губились безжалостнолучшие марки вина… Что ответишь и скажешьвсем этим премудрым законщикам,Что, шагая назад, уверяли,что мчатся вперед,И которым практическибыло плевать на народИ на то, что мильоны вкарманы летят к самогонщикам. Но народ в лицемерьевсегда разбирается тонко.Он не слушал запретови быть в дураках не желал.Он острил и бранился,он с вызовом пил самогонкуИ в хвостах бесконечныхкогда-то за водкой стоял. Унижали народ.До чего же его унижали!То лишали всех правв деспотично-свинцовые дни,То о серости пьяной навсех перекрестках кричали,То лишали товаров, тослова и хлеба лишали,То считали едва ли небыдлу тупому сродни. А народ все живет,продолжая шутить и трудиться,Он устало чихает отспоров идей и систем,Иногда он молчит,иногда обозленно бранитсяИ на митинги ходитпорой неизвестно зачем. Но когда-то он все жерасправит усталые плечиИ сурово посмотрит на все,что творится кругом.И на все униженья илживо-крикливые речиГрохнет по столу грознотяжелым своим кулаком. И рассыплются вдребезги злобные,мелкие страсти,Улыбнется народ:«Мы вовеки бессмертны, страна!»И без ханжества в праздникдействительной правды и счастьяВыпьет полную чашугорящего солнцем вина!