Стихи Павла Антокольского

Я, сотрапезник общего стола,Его огнем испепелен до тла,Отравлен был змеиным ядом,Я, современник стольких катастроф,Жил-поживал, а в общем жив-здоров…Но я состарился с ним рядом.Нешуточное дело, не пустяк —Состариться у времени в гостях,Не жизнь прожить, а десять жизней —И не уйти от памяти своей,От горького наследства сыновейНа беспощадной этой тризне.

Поэзия! Я лгать тебе не вправеИ не хочу. Ты это знаешь?— Да. Пускай же в прочно кованной оправеНичто, ничто не сгинет без следа,-Ни действенный глагол, ни междометье,Ни беглый стих, ни карандашный штрих,Едва заметный в явственной примете,Ни скрытый отклик, ни открытый крик. Все, как умел, я рассказал про Зою.И, в зеркалах твоих отражена,Она сроднится с ветром и грозою —Всегда невеста, никогда жена. И если я так бедственно тоскую,Поверь всему и милосердна будь,-Такую Зою —в точности такую —Веди сквозь время в бесконечный путь. И за руку возьми ее…И где-то,Когда заглохнет жалкий мой мятеж,Хоть песенку сложи о ней, одетойВ ярчайшую из мыслимых одежд. Поэзия! Ты не страна.Ты странникИз века в век — и вот опять в пути.Но двух сестер, своих союзниц ранних —Смерть и Любовь —со мною отпусти.

Понимаешь? Я прожил века без тебяИ не чаял, что в будущем встречу.И случалось, в охрипшие трубы трубя,Не владел человеческой речью. Пил вино, и трудился, и стал стариком,И немало стихов напечатал,Но застрял в моей глотке рыдающий ком —Слабый отзвук души непочатой. Вот она! Отдаю тебе душу и речь,Если хочешь, истрать хоть на рынке,Только зря не жалей, не старайся сберечь,Да и пыль не стирай по старинке. И пускай у тебя она пляшет в глазахВ дни чудес, и чудовищ, и чудищ:Это завтрашней молнии ломкий зигзаг —Тот, с которым ты счастлива будешь!

Одна звезда в полночном небе,Одна звезда горит.Какой мне выпал странный жребий,Звезда не говорит. То звон мечей, то лепетаньеПоющих где-то струн.Ночь зачарована, и в тайнеХранит ее колдун. Ночь зачарованная дремлет,Загадками полна.Но этой смутной песне внемлетНа всей земле — одна.

Ну что же! И пускай не доживу.Суть не во мне. Зато мой внук — дитя —Немыслимую эту синевуВсю пролетит насквозь, почти шутя. Смеясь, дымя пахучим табаком,Он кончит то, что мне не довелось.И вдруг подступит к горлу трудный комКаких-то там невыплаканных слез. О чем, бог весть. О связи между нимИ прошлыми веками. О лучахКосмических, которыми хранимОт тяготенья памяти смельчак Сплетется сам собою в знойный деньВокруг кудрей мальчишеских венок.И я вернусь и лягу, словно тень,Неслышимый, у этих милых ног.

Нечем дышать, оттого что я девушкувстретил,Нечем дышать, оттого что врывается ветер,Ломится в окна, сметает пепел и пыль,Стало быть, небыль сама превращаетсяв быль. Нечем дышать, оттого что я старше, чем время.

Не вспоминаю дней счастливых,Не замечаю лиц знакомых.Я весь какой-то странный вывих.Я весь какой-то сонный промах, Сосредоточен иль рассеян…Но здесь иная зреет странность,—Как будто чувствую: со всеюВселенной собственной расстанусь. И, к расставанию готовясь,Сжигаю книги и рубахи,Соображение и совесть,И говорю своей собаке: «Ты, умница, еще не слышишь,Как безнадежно я пылаю.Ты за меня стихи допишешь,А на луну я сам залаю».

Мы все, лауреаты премий,Врученных в честь его,Спокойно шедшие сквозь время,Которое мертво. Мы все, его однополчане,Молчавшие, когдаРосла из нашего молчаньяНародная беда. Таившиеся друг от друга,Не спавшие ночей,Когда из нашего же кругаОн делал палачей… Мы — сеятели вечных, добрыхРазумных аксиомЗа мрак Любянки, сумрак ДопровОтветстьвенность несём. И пусть нас переметит правнукПрезрением своимВсех до единого, как равных, —Мы сраму не таим. И очевидность этих истинВоистину проста.И не мертвец нам ненавистен,А наша немота.

Мой век не долог, мой час не краток.Мой мир не широк, мой дом не тесен.Так пусть же царствует беспорядокВ нечаянном возникновеньи песен! Они как молнии в тучах пляшутИ как гнилушки свет источают.Стихов не пишут, земли не пашут.Беды не чуют, счастья не чают! ………………….Не отопрешь их ключом скрипичным,не зарифмуешь в четверостишья —Их певчей скорости не постичь нам! Так пусть же ветер несет их дальше!Я сам затесался в их птичью стаю.Сказал ‘Прощай’ суете и фальшиИ век недолгий свой коротаю.

Мне странно говорить о том,Что не написан целый том,Что заморожен целый дом,Что я твоим судим судом. Мне жутко будущего ждать,И бледным призраком блуждать,И в будущем предугадатьНесбыточную благодать. Но выбор слишком невелик,Он и двусмыслен и двулик.Бросает лампа на пол бликПредосудительных улик. Стихи даются мне легко,Но не взлетают высоко.А ты живешь недалекоПод именем МАНОН ЛЕСКО.

История! В каких туманахТебя опять заволокло?В чьих мемуарах иль романахСквозь непромытое стеклоТы искаженно проступилаИ скрылась? И торчат из тьмыЧертогов рухнувших стропила,Где наши пращуры детьмиИграли в Кира иль в Тимура… Нет! Этого не может быть!Нельзя так немощно и хмуроСвою обязанность забыть. Прямей смотри в живые лица,В сердца и действия людей.Чтоб их весельем веселиться,Искусством ПРАВДЫ овладей. Ты и сама живая Правда.Архив долой, раскопки прочь.Ты не вчера, а только завтра.Пляши и пой, плачь и пророчь! Ты не Помпея, не Пальмира,Не спекшаяся в лаве мышь.На роковых распутьях мираТы в трубы грозные гремишь!

Дыхнув антарктическим холодом,К тебе ненароком зайдя,Прапращур твой каменным молотомЗагнал тебя в старость по шляпку гвоздя. Не выбраться к свету, не вытрястиОттуда страстей и души.Но здесь и не надобно хитрости:Садись-ка за стол и пиши, и пиши! Пером или спичкой обугленной,Чернилами иль помелом —О юности, даром загубленной,Пиши как попало, пиши напролом! Пиши, коли сыщешь, фломастеромИль алою кровью своейО том, как ты числился мастером,О том, как искал не своих сыновей. Пиши, отвергая торжественность,Ты знаешь, про что и о чем,Конечно, про Вечную Женственность,Ты смолоду в омут ее вовлечен.

Дикий ветер воет в скалах,Сердце мечется в груди.Где враги? Я так искал их,Знал, что подвиг впереди. Я дорогу начинаю.Надо мной гремит гроза.Вся вселенная ночнаяЖадно смотрит мне в глаза. Жёсток панцирь опаленный.Меч иззубрен, но остер.А в груди, в груди влюбленнойРазгорается костер. Пред лицом великих странствийИ нечаянных победВ тыщелетнем постоянствеЯ даю тебе обет. Пусть останусь вечно молод,Лишь избранницу любя.В смертный час, клинком заколот,Встречу смерть ради тебя. Мимо, мимо проноситесь,Скалы, реки, города,Бурной жизнью не насытясь,Я не сгину никогда.

Я не хочу судиться с мертвецомЗа то, что мне казался он отцом.Я не могу над ним глумиться,Рассматривать его дела в упорИ в запоздалый ввязываться спорС гробницей — вечною темницей… Я сотрапезник общего стола,Его огнем испепелен дотла,Отравлен был змеиным ядом.Я, современник стольких катастроф,Жил-поживал, а в общем жив-здоров.Но я состарился с ним рядом. Не шуточное дело, не пустяк —Состариться у времени в гостях,Не жизнь прожить, а десять жизней —И не уйти от памяти своей,От горького наследства сыновейНа беспощадной этой тризне. Не о себе я говорю сейчас!Но у одной истории учасьЕе бесстрастному бесстрашью,-Здесь, на крутом, на голом берегу,Я лишь обрывок правды сберегу,Но этих слов не приукрашу.

Ползет фургон бродячего зверинца.Грязь, темень, по брезенту дождь звенит.Возница спит. Во тьме он краше принца,Богат, удачлив, молод, знаменит.Жизнь тяжела, в харчевнях кормят скудно,На мокрых ярмарках голо.Как вдруг все клетки — настежь, рев, еще секунда…Он вздрогнет: ‘Что за черт?’, но тьма вокруг. И вот опять гнилой соломы запах.Он зорко смотрит в дождевую мглу.А тьма встает на вывихнутых лапах,ползет на брюхе сплющенном к нему. Ей хочется в немых соитьях грызться,клыками рвать, глотать любой кусок.И чует каждым мускулом тигрица,что рядом с ней течет багряный сок. Пока еще, стремительно играя,одни сопят, другие ждут свистка,тогда хватает хлыст и флейту гаер —он чувствует сквозь сон, что смерть близка. Седая сила всеми завладела,седая песня прозвучала здесь —не кончено еще на белом свете делоседых чудовищ, чудищ и чудес. Их призраки, их тени-двойники,их пращуры, продравшие глаза,трясут решетки, буйствуют в стихиях,ни в чем другом не смысля ни аза. Проснуться, вскрикнуть, но дыханье сперто.Фургон, как туча, пятится назад…Сломать бы хлыст, дрянную флейту — к черту,жить с внуками и подстригать свой сад. А тот оскал, холодный и колючий,те жалкие глаза, они — твои.так не теряй хлыста на всякий случай,пока не рухнул замертво в крови. пока тебя не окружила свора,не бросилась решительно загрызть,не торопись, жди молча приговора,вот вся твоя удача, вся корысть. Ползет фургон, пестро фургон раскрашен,скрипучий, старый, мешкотный фургон.Возница спит, сон долог и не страшен.Нестрашный сон, предсмертный перегон.

Ручей столько натаскал камней и песку,Что вынужден был переменить свое русло. Нет, русла я не изменилИ не искал тропы окольной,Но с отрочества, с парты школьнойРасту разливами, как Нил. Не так разливы широки,Чтоб можно было заблудиться.И даже мутная водицаНе замутит моей строки. А что касается камней,То сколько бы ни натаскал их,Я не забыл о мощных скалах,Склонявших головы ко мне.

В конце таинственного векаСреди развалин, в щелях скалДержавный разум человекаСвою жилплощадь отыскал. Вот он — разведчик руд несметных,Проходчик в штреке вековом,Семижды семь потов бессмертныхСо лба стирает рукавом. Как валит с ног его усталость,Как сухи губы, как черны.Что дальше? Сколько дней осталосьДо межпланетной стороны? К последней скорости ревнуя,Ведя рекордную игру,Он тратит выручку дневнуюВ похмельях на чужом пиру. Что ж, невеселенькая трата…Но ведь в заштатном городкеОн с прадедом запанибратаИ с правнуком накоротке. Едва рассветное сияньеЗабрезжит и прорежет ночь,Халдеяне и марсианеС ним познакомиться не прочь. Он всех зовет на поздний ужин,Пускай теснятся у стола —Кто слишком важен, кто контужен,Кто сложен, кто сожжен дотла. Не в званье дело и не в чине!В конечном счете всё равно,Кому и по какой причинеДопить последнее вино. Что там, в дырявых бочках ада,Амврозия иль самогон,Иль атомная канонада,Заваренная под разгон? Что там ни будь, но выпей разомСо дна поднявшуюся муть.И пей до дна, державный разум,Ты завтра сможешь отдохнуть.

Сколько выпито, сбито, добыто,Знает ветер над серой Невой.Сладко цокают в полночь копытаПо торцовой сухой мостовой. Там, в Путилове, в Колпине, грохот.Роковая настала пора.Там «ура» перекатами в ротах,Как два века назад за Петра. В центре города треском петардыРассыпаются тени карет.Августейшие кавалергардыПозабыли свой давешний бред. Стынут в римской броне истуканы,Слышат радужный клекот орла.Как последней попойки стаканы,Эрмитажа звенят зеркала. Заревым ли горнистом разбужен,Обойден ли матросским штыком,Павел Первый на призрачный ужинВходит с высунутым языком. И, сливаясь с сиреной кронштадтской,Льется бронзовый голос Петра —Там, где с трубками в буре кабацкойЧужестранные спят шкипера.

Стреляя, целуя, калеча,Ко всем обращаясь на «ты»,Ты стужей сводила все плечиИ голодом все животы. Над каждым созданием смелым,Над каждым людским ремесломПисала крошащимся мелом:— Прощайся! И это — на слом. И люди узнали, что срамаНе имут лохмотья. И мглаПечатью ножового шрамаНа бледные лица легла. И гибель, как общее место,Как звон риторических фраз,Как общая мать и невеста,Меж них проходила не раз. Владея подобием быта,Как тонущий утлой доской,Я знал,— ненадолго добытый,Не праведен шаткий покой. Я знал, что взрослей и моложеТебя, моя сверстница, нет,Что срок никакой не положенДля мчания солнц и планет, Что ты их сшибаешь и плавишьВез всяких небесных подлог,Как музыка громами клавиш,Сердца нам сжимаешь в комок. Твой голос вторгается к людям,Он в дальные дали зовет,Сметая объедки на блюдеВ блудилище рвот и зевот. И роет воздушные ямы,Утроив дыханье мое,Касаясь вселенной краями,И строит людское жилье,И кроет Европу боями. И снова в глаза наши бьетПрожектор и рубит снопамиКуски непогоды. И памятьГлядит не назад, а вперед. Там визг добела раскаленных,Породу буравящих сверл.Там сжатое в сто атмосферБездонное небо в баллонах. Там ветер! Там пуск наугадРазведок во вражеский лагерь.Леса новостроек. И флаги.И смена ударных бригад. Там в камерах внутриатомныхЭнергия новых миров.Там библиотек многотомныхШироко распахнутый кровДля всех молодых и бездомных. Там лег на барханы пескаПунктир оросительной сети.Там, еле светясь на рассвете,Еще не размечен пока Флажками на карте вселеннойПоследний решительный бой!Там — за обладанье тобой,О, будь хоть спартанской ЕленойИль девушкой нашей любой,— Индусы, арабы, монголы,Мильонные полчища мча,Прочтут огневые глаголы,Твой лозунг, твой ясный и голыйНа знамени из кумача!

Я не песню пропел, не балладу сложил,Отыскал я прямую дорогу,Но желанной награды я не заслужилИ не заворожил недотрогу. Время шло. Зазнобила седая зима.Зачастили короткие встречи.И она меня часто сводила с ума,Но о будущем не было речи. Но росла моя жажда. И ранней веснойНа окраине где-то московской,Может, на поле чистом иль в чаще лесной,Повстречался я с гостьей таковской. Ее облик менялся в далеком пути,И на Балтике в сумрачной синиЕй хотелось по гальке горячей пройтиДо Купавны ногами босыми. Да, я завтра увижу ее. Только нетС вологодской девчонкою сладу,Не услышал я зова далеких планет,А сложил напоследок балладу.

Мой друг Володя!Вот тебе ответ!Все мастера суть подмастерья тоже.Несется в буре утлый наш корвет,Несется лихо — аж мороз по коже. Поэзия с Театром навсегдаОбвенчаны — не в церкви, в чистом поле.Так будет вплоть до Страшного судаВ свирепом сплаве счастия и боли. Так завораживай чем хочешь. Только будьСамим собой — в личине и в личинке.Сядь за баранку и пускайся в путь,Пока мотор не требует починки. Я знаю, как вынослив твой мотор,Живущий только внутренним сгораньем,—Он сам прорвется в утренний простор,Преображенный сновиденьем ранним. Ничейный ученик, лихой артист,Любимец зала, искренний искатель,Пойми: «Du bist am Ende was du bist».*Стели на стол всю в винных пятнах скатерть, Пируй, пока ты молод, а не стар!«Быть иль не быть» — такой дилеммы нету,В спортивной форме выходи на старт —Орлом иль решкой, но бросай монету! Так в чем же дело? Может статься, мыРовесники по гамбургскому счетуИль узники одной большой тюрьмы,В которой сквозь решетку брезжит что-то… Да, это говорю я не шутя,Хоть весело, но абсолютно честно.А может статься, ты мое дитяЛюбимое от женщины безвестной, Я это говорю, свидетель бог,Без недомолвок, искренне и здраво.Я не мыслитель. Стих мой не глубок,Мы оба люди бешеного ндрава. И каждый этим бешенством согрет,Загримирован и раскрашен густо.Мы оба — люди. Вот в чем наш секрет.Вот в чем безумье всякого искусства! * «Ты, в конце концов, то, что ты есть» (нем.).— Ред. 15 февраля 1974

Словами черными, как черный хлеб и жалость,Я говорю с тобой,- пускай в последний раз!Любовь жила и жгла, божилась и держалась.Служила, как могла, боялась общих фраз. Все было тяжело и странно: ни уюта,Ни лампы в комнате, ни воздуха в груди.И только молодость качалась, как каюта,Да гладь соленая кипела впереди. Но мы достаточно подметок износили,Достаточно прошли бездомных дней и верст.Вот почему их жар остался в прежней силеИ хлеб их дорог нам, как бы он ни был черств. И я живу с тобой и стареюсь от грузаБезденежья, дождей, чудачества, нытья.А ты не вымысел, не музыка, не муза.Ты и не девочка. Ты просто жизнь моя.

Склад сырых неструганых досок.Вороха не припасенных в зимах,Необдуманных, неотразимыхСлов, чей смысл неясен и высок. В пригородах окрик петушиный.Час прибытья дальних поездов.Мир, спросонок слышимый как вздох.Но уже светло. Стучат машины. Облако, висящее вверху,Может стать подобьем всех животных.Дети просыпаются. Живет в нихСтрасть — разделать эту чепуху Под орех и в красках раздраконить,-Чтоб стояли тучи, камни, сны,Улицы, товарищи, слоны,Бабушки, деревья, книги, кони… Чтобы стоили они затрат,Пущенных на детство мирозданьем,Чтобы жизнь выплачивала дань им,Увеличенную во сто крат. Нетерпенье! Это на задворкахМира, где царил туберкулез,Где трясло дома от женских слез,-Доблесть молодых и дальнозорких. Нетерпенье! Это в жилах рудЧернота земной коры крутая.Вся земля от Андов до Алтая,Где владыкой мира станет труд. Лагерь пионеров. Трудный выдохГлотки, митингующей навзрыд.Край, который начерно разрыт.Сон стеблей, покуда еле видных. Звон впервые тронутой струныГде-то на дощатой сцене в клубе.Нетерпенье — это честолюбьеОкруженной войнами страны.

Европа! Ты помнишь, когдаВ зазубринах брега морскогоТвой гений был юн и раскованИ строил твои города? Когда голодавшая гольНочные дворцы штурмовала,Ты помнишь девятого валаГорючую честную соль? Казалось, что вся ты — собор,Где лепятся хари на вышке,Где стонет орган, не отвыкшийБеседовать с бурей с тех пор. Гул формул, таимых в уме,Из черепа выросший, вторилВниманью больших аудиторий,Бессоннице лабораторийИ звездной полуночной тьме. Все было! И все это — вихрь…Ты думала: дело не к спеху.Ты думала: только для смехаТоска мюзик-холлов твоих. Ты думала: только в киноАктёр твои замыслы выдал.Но в старческом гриме для видаТы ждёшь, чтобы стало темно. И снова голодная гольШтурмует ночные чертоги,И снова у бедных в итогеОдна только честная боль. И снова твой смертный трофей —Сожженные башни и сёла,Да вихорь вздувает весёлыйПодолы накрашенных фей. И снова — о, горе!- ОрфейПростился с тобой, Эвридикой.И воют над пустошью дикойПолночные джазы в кафе.

День рожденья – не горе, не счастье,Не зима на дворе, не весна,Но твое неземное участьеК несчастливцу, лишенному сна. Зов без отзыва, призрак без тела,Различимая только с трудом,Захотела ты и прилетелаСветлым ангелом в сумрачный дом. Не сказала и слова, но молчаПодняла свой старинный стакан,И в зеленой бутылочной толщеПомерещился мне океан, Померещились юные годы,Наши странствия, наши путиИ одно ощущенье свободы,И одно только слово: прости!