Стихи Николая Агнивцева

Затянут шелком тронный зал!На всю страну сегодняКороль дает бессчетный балПо милости Господней. Как и всегда, король там былГалантен неизменно,И перед дамой преклонилВысокое колено. Старый шут, покосившись на зал,Поднял тонкую бровь и сказал:«Он всегда после бала веселогоВозвращается без головы.Как легко Вы теряете голову!Ах! Король, как рассеяны Вы». Затянут красным тронный зал!На всю страну сегодняНарод дает свой первый балБез милости Господней. Как и всегда, король там былГалантен неизменно,И под ножом он преклонилВысокое колено. Старый шут, покосившись на зал,Поднял тонкую бровь и сказал:«Он всегда после бала веселогоВозвращается без головы.Как легко Вы теряете голову,Мой Король, как рассеяны Вы!»

Белой мертвой странной ночью,Наклонившись над Невою,Вспоминает о МинувшемСтранный город Петербург… Посмотрите! Посмотрите!У Цепного Моста кто-тоВ старомодной пелеринеНеподвижно смотрит вдаль… Господин в крылатке тихоПро него шепнул другому:«Николай Васильич Гоголь –Сочинитель «Мертвых душ»… У Сената, сдвинув брови,Гнет сверкающую шпагуНезнакомец в треуголкеС пистолетом при бедре… Отчего так странно-бледенНезнакомец в треуголке?Отчего сжимает петляЗолоченый воротник? Чу! К нему, гремя оружьем,С двух сторон подходят двое!..Подошли! – «Полковник Пестель,Нас прислал к вам Государь!» Белой мертвой странной ночью,Наклонившись над Невою,Вспоминает о МинувшемСтранный город Петербург… Посмотрите! Посмотрите!Вот задумался о чем-тоНезнакомец в альмавиве,Опершись на парапет… С Петропавловской твердыниБьют Петровские куранты,Вызывая из могилыЗапоздавших мертвецов… И тотчас же возле Арки –Там, где Зимняя Канавка,–Белый призрак белой дамыБелым облаком сошел… Зазвенели где-то шпоры…И по мертвому гранитуК мертвой даме на свиданьеМчится мертвый офицер… «Германн!»– «Лиза!» И, тотчас же,Оторвавшись от гранита,Незнакомец в альмавивеСмуглый профиль повернул!.. «Александр Сергеич, вы ли,Вы ли это тот, чье имяЯ в своих стихах не смеюДо конца произнести?..» Белой мертвой странной ночью,Наклонившись над Невою,Вспоминает о МинувшемСтранный город Петербург…

О, звени, старый вальс, о, звени же, звениПро галантно-жеманные сцены,Про былые, давно отзвеневшие дни,Про былую любовь и измены. С потемневших курантов упал тихий звон,Ночь, колдуя, рассыпала чары…И скользит в белом вальсе у белых колоннОдинокая белая пара… – О, вальс, звени –про былые дни. И бесшумно они по паркету скользят…Но вглядитесь в лицо кавалера:Как-то странны его и лицо, и наряд,И лицо, и наряд, и манеры… Но вглядитесь в неё: очень странна она,Неподвижно упали ресницы,Взор застыл… И она – слишком, слишком бледна,Словно вышла на вальс из гробницы… – О, вальс, звени –про былые дни. И белеют они в странном вальсе своемМеж колонн в белом призрачном зале…И, услышавши крик петуха за окном,Вдруг растаяли в тихой печали. О, звени, старый вальс сквозь назойливый гамНаших дней обезличенно серых:О надменных плечах белых пудреных дам,О затянутых в шелк кавалерах: – О, вальс, звени –про былые дни.

Где-то давно, в неком цирке одномЖили два клоуна, Бим и Бом. Бим-Бом, Бим-Бом. Как-то, увидев наездницу Кэтти,В Кэтти влюбились два клоуна эти Бим-Бом, Бим-Бом. И очень долго в Петрарковском стилеТомно бледнели и томно грустили Бим-Бом, Бим-Бом. И, наконец, влезши в красные фраки,К Кэтти явились, мечтая о браке, Бим-Бом, Бим-Бом. И, перед Кэтти представши, вначалеСделали в воздухе сальто-мортале Бим-Бом, Бим-Бом. «Вы всех наездниц прекрасней на свете»,–Молвили Кэтти два клоуна эти, Бим-Бом, Бим-Бом. «Верьте, сударыня, в целой конюшнеВсех лошадей мы вам будем послушней»– Бим-Бом, Бим-Бом. И в умиленьи, расстрогавшись очень,Дали друг другу по паре пощечин Бим-Бом, Бим-Бом. Кэтти смеялась и долго, и шумно:«Ола-ла! Браво! Вы так остроумны, Бим-Бом, Бим-Бом. И удалились домой, как вначале,Сделавши в воздухе сальто-мортале, Бим-Бом, Бим-Бом. И поступили в любовном эксцессеС горя в «Бюро похоронных процессий» Бим-Бом, Бим-Бом.

Под сенью греческого флага,Болтая с капитаном Костой,Средь островов АрхипелагаМне вспомнился «Елагин остров!» Тот самый сухопутный остров,Куда без всяких виз французских,Вас отвозил легко и простоЛюбой извозчик Петербургский… И в летний день, цветами пестрый,И в индевеющие пурги –Цвети, цвети, «Елагин остров»,Цветок в петлице Петербурга!

У нее – зеленый капорИ такие же глаза;У нее на сердце – прапор,На колечке – бирюза!Ну и что же тут такого?..Называется ж онаМарь-Иванна ИвановаИ живет уж издавна – В том домишке, что сутулитсяНа углу Введенской улицы,Позади сгоревших бань,Где под окнами – скамеечка,А на окнах – канареечкаИ – герань! Я от зависти тоскую!Боже правый, помоги:Ах, какие поцелуи!Ах, какие пироги!..Мы одно лишь тут заметим,Что, по совести сказать,Вместе с прапором-то этимХорошо бы побывать – В том домишке, что сутулитсяНа углу Введенской улицы,Позади сгоревших бань,Где под окнами – скамеечка,А на окнах – канареечкаИ – герань!

Ужель в скитаниях по миpyВас не пронзит ни разу, вдруг,Молниеносною рапирой –Стальное слово «Петербург»? Ужели Пушкин, Достоевский,Дворцов застывший плац-парад,Нева, Мильонная и НевскийВам ничего не говорят? А трон Российской КлеопатрыВ своем саду?.. И супротив«Александринскаго театра»Непоколебленный массив? Ужель неведомы вам даже:Фасад Казанских колоннад?Кариатиды Эрмитажа?Взлетевший Петр, и «Летний Сад»? Ужели вы не проезжали,В немного странной вышине,На старомодном «Империале»По «Петербургской стороне»? Ужель, из рюмок тонно-узкихЦедя зеленый Пипермент,К ногам красавиц петербургскихВы не бросали комплимент? А непреклонно-раздраженныйЗаводов Выборгских гудок?А белый ужин у «Донона»?А «Доминикский» пирожок? А разноцветные цыганеНа «Черной речке», за мостом,Когда в предутреннем туманеВсе кувыркается вверх дном; Когда моторов вереницаЛетит, дрожа, на «Острова»,Когда так сладостно кружитсяОт Редерера голова!.. Ужели вас рукою страстнойНе молодил на сотню лет,На первомайской сходке – красныйБурлящий Университет? Ужель мечтательная ШураНе оставляла у окнаВам краткий адрес для амура:«В. О. 7 л. д. 20-а?» Ужели вы не любовалисьНа Сфинксов фивскую чету?Ужели вы не целовалисьНа «Поцелуевом мосту»? Ужели белой ночью в маеВы не бродили у Невы?Я ничего не понимаю!Мой Боже, как несчастны вы!..

Король дал пергамент с печатью кольца –Внести гильотину под окна дворца!Барабан, бей тревогу! Запели литавры и трубы! И вот:Сбежался на площадь вприпрыжку народ!Барабан, бей тревогу! Но дни, месяца и года у окнаСтояла, не вздрогнув ни разу, она!Барабан, бей тревогу! Но как-то, услышав под окнами гул,Король из окошка платком ей махнул!Барабан, бей тревогу! И вздрогнула сталь! И был долог и густВ стране той голов перерезанных хруст!Барабан, бей тревогу! И, мертвыми веками зашевеля,Последней была голова короля!Барабан, замолчи!

Как горний отблеск Парадиза,И непорочна, и светла,Одна французская маркизаЖила, пока не умерла. Она была верна супругуИ днём, и ночью, и в обед…И на галантную услугуВсем кавалерам был ответ: – Послушайте, где ваш рассудок?Терпеть не могу глупых шуток. Сказали ей у Парадиза:«Ну-с, кроме мужа своегоКого любили вы, маркиза?Она сказала: «Никого». И в удивлении её сталТогда разглядывать в кулакНевозмутимый Пётр Апостол,И, наконец, промолвил так: – Послушайте, где ваш рассудок?Терпеть не могу глупых шуток.

В этот день, как огромный опал,Было небо прозрачно… И некто,В черный плащ запахнувшись, стоялНа мосту у «Большого проспекта»… И к нему, проскользнув меж карет,Словно выйдя из бархатной рамы,Подошла, томно вскинув лорнет,В голубом незнакомая дама… Был на ней голубой кринолин,И была вся она – голубою,Как далекий аккорд клавесин,Как апрельский туман над Невою… – «Государь мой, признайтесь: ведь выТот вельможа, чей жребий так славен,Князь Тавриды Потемкин?» – «Увы,«Я всего только старый Державин!». И, забыв о Фелице своей,Сбросив с плеч тяготившие годы,Старый мастер сверкнул перед ней,Всею мощью Державинской оды… Но она, подобрав кринолин,Вдаль ушла, чуть кивнув головою…Как далекий аккорд клавесин,Как апрельский туман над Невою…

О, Ниппон, о, Ниппон,О, фарфоровый звонИз-за дымки морского тумана. О, Ниппон, о, Ниппон,Шелком тканый Ниппон,Золотистый цветок океана. Ах, весной весь НиппонПоголовно влюблен,И весной, сердцем к сердцу приникши, Разбредясь по углам,Все целуются там,От Микадо – до голого рикши. Даже бонза седойЗа молитвой святойВсем богам улыбается что-то… Лишь одна, лишь одна,Как фонтан холодна,Госпожа Чио-Сан из Киото. И шептали, лукаво смеясь, облака:«Чио-Сан, Чио-Сан, полюби хоть слегка».И шептали, качаясь на стеблях, цветы:«Чио-Сан, Чио-Сан, с кем целуешься ты?» И шептал ей смеющийся ветер морской:«Чио-Сан, Чио-Сан, где возлюбленный твой?»И шептало ей юное сердце:«Ах, как хочется мне завертеться…» И откликнулась Чио на зов майских дней –И однажды на пристани вдруг перед нейОблака, и цветы, и дома, и лунаЗакружились в безудержном танце. Полюбила она, полюбила онаОдного моряка, иностранца. Он рассеянным взором по Чио скользнул,Подошел, наклонился к ней низко,Мимоходом обнял, улыбнулся, кивнулИ уехал домой вСан-Франциско. И осталась однаЧио-Сан у окна. А моряк где-то рыщет по свету… И весна за веснойПроходили чредой,А любимого нету и нету. И шептались, лукаво смеясь, облака:«Чио-Сан, Чио-Сан, не вернешь моряка».И шептал ей смеющийся ветер морской:«Чио-Сан, Чио-Сан, обманул милый твой».И шептало ей юное сердце:«Ах, как хочется мне завертеться…» Но сказала в ответЧио-Сан: «Нет, нет, нет,Не нарушу я данного слова». И ночною порой с неутертой слезойЧио-Сан… полюбила другого…

Грустный Месяц, томясь от любви,Пальцем в небо потыкал,Расстроился и –Захныкал: «Ох, уж и грустно мне, Месяцу,Прямо сказать не могу,Впору, ей-богу, повеситьсяМне на своем же рогу. Ноют и стынут все косточки,Не доживу я до дня…Милые барышни-звёздочки,Ах, пожалейте меня… Поодиночке ли, вкупе ли,Вы бы меня приголубили?..Ну же, не будьте глухи!»Звёздочки глазки потупилиИ отвечали: – «Хи-хи!» Месяц сказал, что «Конечно,В смысле утраты сердечной,Он, может быть, и утешится,Но… положенье – серьёзно… Звёздочки Месяца слёзноОчень просили не вешатьсяИ я спокоен за будущность Месяца:Месяц теперь не повесится.

Вы не видали господина,Виновника сердечных мук?На нем – цилиндр и пелеринаИ бледно-палевый сюртук. Вот как зовут его?—Не помню.Вчера в «Гостинном» у воротБез разрешения его мнеПредставил просто сам Эрот! Он подошел с поклоном низким,Корректно сдержан al’anglaise,Тихонько передал записку,Приподнял шляпу и — исчез! Но где ж записка? – Ради Бога!Ах, вот она! Лети, печаль!Вот: » Николай Васильич Гоголь»…Вы не слыхали? – Очень жаль!

Я, как муха в сетях паутины,Бьюсь с жужжанием в гостиных. Довольно.Ваши женщины, песни и вина,Понимаете, безалкогольны. И дошло до того, что, ей-богу,На Таити из первой кофейниЯ уйду, прихватив на дорогуПапирос и два томика Гейне. Там под первою пальмой, без рискаПолучить менингит иль простуду,Буду пить натуральные вискиИ маис там возделывать буду. И хотя это (вы извините)С точки зрения вашей нелепо,Буду ночью лежать на Таити,Глядя в синее звездное небо. А когда, кроме звездной той выси,И Эрот мне окажется нужен,Заработав кой-что на маисе,Накуплю там невольниц пять дюжин. И, доволен судьбой чрезвычайно,Буду жить там, пока с воплем страннымПьяный негр, подвернувшись случайно,Не зарежет меня под бананом.

Вы не бывалиНа канале?На погрузившемся в печаль«Екатерининском канале»,Где воды тяжелее сталиЗа двести лет бежать усталиИ побегуть опять едва ль…Вы там наверное бывали?А не бывали! – Очень жаль! Эрот в ночи однажды, тайноНад Петербургом пролетал,И уронил стрелу случайноВ «Екатерининский канал».Старик-канал, в волненьи странном,Запенил, забурлил вокругИ вмиг – Индийским ОкеаномСебя почувствовал он вдруг!.. И, заплескавши тротуары,Ревел, томился и вздыхалО параллельной «Мойке» старый«Екатерининский канал»…Но, «Мойка» – женщина. И бойкоРешив любовные дела,–Ах!.. – «Крюкову каналу» «Мойка»Свое теченье отдала!..Ужасно ранит страсти жало!..И пожелтел там, на финал,От козней «Крюкова канала»«Екатерининский канал»!.. Вы не бывалиНа канале?..На погрузившемся в печаль«Екатерининском канале»,Где воды тяжелее сталиЗа двести лет бежать усталиИ побегут опять едва ль?Вы там наверное бывали?А не бывали! – очень жаль!

Ау, века? Ах, где ты, где ты,Веселый век Елизаветы,Одетый в золото и шелк?..Когда в ночи, шагая левой,Шел на свиданье, как Ромео,К императрице целый полк! Когда на царском фестивалеСержанты томно танцевалиС императрицей менуэт… Любила очень веселитьсяВеселая императрицаЕлисавет! Ay, века? Ах, где ты, где ты,Веселый век Елизаветы,Когда на площади СеннойПалач в подаренной рубахеК ногам царицы с черной плахиШвырнул язык Лопухиной! И крикнул с пьяною усмешкой:«Эй, ты, честной народ, не мешкай!Кому язык? Берешь, аль нет?!» Любила очень веселитьсяВеселая императрицаЕлисавет!

Если хочешь, для тебя яПропою здесь серенаду,Буду петь, не умолкая,Хоть четыре ночи кряду? Если хочешь, я мгновенноСочиню тебе отменный,Замечательный сонет? Хочешь? «Нет!»

У заморских пав красаНикогда не хмурится!Перед их красой глаза,Как от солнца, жмурятся! Истукана вгонят в дрожьВзоры их испанские!Только мне милее все жНаши-то: рязанские! Эх, ты, Русь моя! С тебяГлаз не свел ни разу я!– Эх, ты, русая моя!Эх, голубоглазая!

1 Собою невелички,Знай, маялись в пыли.Кирпичики, кирпичики,Кирпичики мои… И господа из городаВ перчаточках своихПрезрительно и гордоВорочались от них!.. «И долго от обидчиковКряхтели, как могли:– Кирпичики, кирпичики,Кирпичики мои…2 Но вот сердит стал с видуПростой народ! И, глядь:Обидчикам обидыВдруг стал припоминать! Озлившись, в день осеннийВзъерошились штыки,И на дворцы с гуденьемПошли грузовики! И в головы обидчиковЛетали, как могли:– Кирпичики, кирпичики,Кирпичики мои!3 А после всех событийНарод к ним шасть опять:«Кирпичики, идитеДомишки нам латать!» И, с края и до края,На всяческий манерКирпичики латают,Кряхтя, С.С.С.Р. Собою невелички,Да – умницы они:Кирпичики, кирпичики,Кирпичики мои!..

С князем Павлом сладу нету!Comprenez vous, дело в том,Что к статс-даме он в каретуПод сиденье влез тайком!Не качайте головами!Ведь беды особой нет,Если было той статс-дамеТолько… только 20 лет!.. Это было в придворной каретеС князем Павлом в былые года.Это было при ЕлизаветеИ не будет уж вновь – никогда! И, прикрывши ножки тальмой,Затряслась статс-дама: – «Ой,«Сколь вы прытки, государь мой,И – сколь дерзостны со мной!»Князь ей что-то тут невнятноПрошептал… И – стихло там!..Ведь любовь весьма приятна –Даже… даже для статс-дам! Это было в придворной каретеС князем Павлом в былые года.Это было при ЕлизаветеИ не будет уж вновь – никогда! И, взглянув на вещи прямо,Поборов конфуз и страх,Очень долго та статс-дамаПребывала в облаках!..И у дома, спрыгнув наземьС той заоблачной стези,Нежно так простилась с княземИ промолвила: – «Мерси.» Это было в придворной карете –С князем Павлом в былые года.Это было при ЕлизаветеИ не будет уж вновь – никогда!

Из пары старых досокРодив себя, как мог,Стоит на перекресткеЦветной Кооп-Ларек… В нем что угодно купишьВ два счета! Он –такой:По виду – словно кукиш,Но –очень деловой! Заморские базары,Крича издалека,Шлют разные товарыДля этого Ларька. Берлин, Варшава, ВенаИ Ява, и КантонТоргуются степенноС цветным Кооп-Ларьком! И тут на перекресткеОт дел таких слегкаПотрескивают доскиСоветского Ларька… И вспоминают, тужась,Как 8 лет назадОни лежали тут жеНа баррикадах в ряд!

1 Жил-был в некоем царстве когда-тоМогучий король Альтоном…А с ним королева БеатаИ шут в красной шапке с пером… Беата подобна Венере!И в спальню, лишь станет темно,Король к ней входил, стукнув в двери..А шут прямо через окно!… И вот, к изумленью старушек,В один из параднейших дней,Под грохот ликующих пушекВдруг двойня явилась у ней!.. А ну-ка, узнайте вы тут.Где здесь король и где шут? 2 Согласно придворной программеНа радостном празднике томКороль пировал за столами,А шут доедал под столом… Шли годы так!.. И на финале,Хотя и в различные дни,И шут, и король поикалиИ померли оба они!.. Как солнечный луч на обоях,Промчались столетья… И вотОстались от них от обоихДва черепа! Этот и тот! А ну-ка, узнайте вы тут,Где здесь король и где шут?!

Вы помните тот вечно-звонныйНеугомонный «Красный дом»,Вздымающий свои фронтоныВ великолепии своем? Где с давних пор в российском мраке,На целый миp, средь этих зал,Российской Мысли вечный факелНеугасаемо пылал; Где каждый год, в звенящем гамеПод неустанный смех и спор,Двадцатилетними глазамиСверкал гигантский коридор!.. Там, под гуденье аудиторий,Средь новых лиц и новых дней,Вздыхает в старом коридореТень мертвой Юности моей…

О, милый друг, хотя тыВесь мир исколеси,Все дамы грубоватыВ сравнении с Люси. Она хрупка, как блюдце,И боже упасиХоть к платью прикоснутьсяЗастенчивой Люси. Все скажут без изъятья,Кого лишь не спроси,Что Жанна д’Арк в квадрате –Безгрешная Люси. И быть бы ей в почёте,Когда бы в Сан-СусиНе числился в пехотеСержантом сын Люси…

Сам Папа мне свидетель,Что на сто верст кругомИзвестна добродетельМадам де Шавиньом. Ей не страшно злоречье,Белей, чем снежный ком,И реноме и плечиМадам де Шавиньом. И, словно ангелочки,Вдаль тянутся гуськомДвенадцать юных дочекМадам де Шавиньом. И к этой строгой дамеЯвился как-то разС фривольными мечтамиПриезжий ловелас. Но был от пылкой страстиОн сразу исцелен,Когда в ответ на: «Здрасте!»Она сказала:»В о н». Когда ж от нагоняяОн бросился назад,Добавила, вздыхая:«Вон… свечи ведь горят». И вмиг погасли свечи.И на сто вёрст кругомВо тьме сверкнули плечиМадам де Шавиньом.