Стихи Юрия Кузнецова

Я пил из черепа отцаЗа правду на земле,За сказку русского лицаИ верный путь во мгле. Вставали солнце и лунаИ чокались со мной.И повторял я имена,Забытые землёй.

В воздухе стоймя летел мужик,Вниз глядел и очень удивлялсяИ тому, что этот мир велик,И тому, что сам не разбивался. Так-то так. Но он не знал того,Пролетая над частями света,Что таким представила егоДикая фантазия поэта. Между тем поэт о нём забыл:Голова на выдумки богата,А мужик летит среди светил,И, пожалуй, нет ему возврата.

Выходя на дорогу, душа оглянулась:Пень иль волк, или Пушкин мелькнул?Ты успел промотать свою чистую юность,А на зрелость рукою махнул. И в дыму от Москвы по Хвалынское мореЗагулял ты, как бледная смерть…Что ты, что ты узнал о родимом просторе,Чтобы так равнодушно смотреть?

Из земли в час вечерний, тревожныйВырос рыбий горбатый плавник.Только нету здесь моря! Как можно!Вот опять в двух шагах он возник. Вот исчез. Снова вышел со свистом.— Ищет моря, — сказал мне старик.Вот засохли на дереве листья —Это корни подрезал плавник.

Завижу ли облако в небе высоком,Примечу ли дерево в поле широком —Одно уплывает, одно засыхает…А ветер гудит и тоску нагоняет. Что вечного нету — что чистого нету.Пошёл я шататься по белому свету.Но русскому сердцу везде одиноко…И поле широко, и небо высоко.

На тёмном склоне медлю, засыпая,Открыт всему, не помня ничего.Я как бы сплю — и лошадь голубаяВстает у изголовья моего. Покорно клонит выю голубую,Копытом бьёт, во лбу блестит огонь.Небесный блеск и гриву проливнуюЯ намотал на крепкую ладонь. А в стороне, земли не узнавая,Поёт любовь последняя моя.Слова зовут и гаснут, изнывая,И вновь звучат из бездны бытия.

Надоело качаться листкуНад бегущей водою.Полетел и развеял тоску…Что же будет со мною? То ещё золотой промелькнёт,То ещё — золотая.И спросил я: — Куда вас несёт?— До последнего края.

Ночь уходит. Равнина пустаОт заветной звезды до куста. Рассекает пустыни и высиСеребристая трещина мысли. В зёрнах камня, в слоистой слюдеЯ иду, как пешком по воде. А наружного дерева сводТо зелёным, то белым плывёт. Как в луче распылённого света,В человеке роится планета. И ему в бесконечной судьбеПуть открыт в никуда и к себе.

О, миг! Это камень проснулсяИ мира пустого коснулся,И каменным стал этот мир.Всё сущее камень сломил. Дороги назад оглянулись,Все стороны света замкнулись,И молния в камень ушла… И камню открылась душа.

Полюбите живого Христа,Что ходил по росеИ сидел у ночного костра,Освещённый, как все. Где та древняя свежесть зари,Аромат и тепло?Царство Божье гудит изнутри,Как пустое дупло. Ваша вера суха и темна,И хромает она.Костыли, а не крылья у вас,Вы разрыв, а не связь. Так откройтесь дыханью куста,Содроганью зарницИ услышите голос Христа,А не шорох страниц.

То не лето красное горит,Не осенний пламень полыхает, —То любовь со мною говорит,И душа любви благоухает. Пролетают где-то сторонойГородские грохоты и свисты.И стоят в окне передо мнойВсе мои желания и мысли. Все они певучи и легки,Все они цветны и ароматны,Все они отсюда далеки,Все передо мной — и невозвратны. Я уже не знаю, сколько летЖизнь моя другую вспоминает.За окном потусторонний светГоворит о том, что смерти нет,Все живут, никто не умирает!

Ты зачем полюбила поэтаЗа его золотые слова?От высокого лунного светаЗакружилась твоя голова. Ты лишилась земли и опоры.Что за лёгкая тяга в стопе?И какие открыло просторыТвоё тело и в нём и в себе? Он хотел свою думу развеять,Дорогое стряхнуть забытьё.Он сумел небесами измеритьСвой полёт и паденье твоё. Он уже никогда не вернётся,След его заглушила трава.Ты заплачешь, а он отзовётсяНа свои золотые слова.

Я люблю тебя за всё так просто,Я тебя собою задарил.Но любовь моя, как папироса,Хоть её о сердце закурил. Ты глядишь куда-то мимо-мимо.Едким взглядом всё вокруг слепя.Я курю и кашляю от дыма,Осыпаю пепел на себя. Ветер за тобой бежит вприпрыжку,Волосы твои на искры рвёт.В первый раз курю —ещё мальчишка, —Папироса кончится вот-вот.

Где мудрец, что искал человекаС фонарём среди белого дня?Я дитя ненадёжного века,И фонарь озаряет меня. Полый шар распылённого светаПоднимает в лесу и степи.Не даёт никакого ответа,Но дорогу сулит по цепи. Вкруг него порошит и круглитсяТуча птиц и ночной мелюзги.Метеорным потоком роится,А за роем не видно ни зги. Заливайтесь, античные хоры!На смолу разменялся янтарь.Я прошёл за кудыкины горыИ увидел последний фонарь. И услышал я голос привета,Что напомнил ни свет ни зарю:— Сомневаюсь во всём, кроме света!Кто пришёл к моему фонарю? — Человек! – я ответил из ночи.— Человек? Заходи, коли так! —Я увидел горящие очи,Что глядели из света во мрак. Не тужи, моя жизнь удалая,Коли влипла, как муха в янтарь!Поддержи меня, сила былая!..И вошёл я в горящий фонарь. Я увидел прозрачные мощи,Волоса или мысли оплечь.Я вперился в безумные очи,Я расслышал бессвязную речь. Не увидеть такого от века,Не распутать такого вовек:Он искал днём с огнём человека,Но в огне должен быть человек! Поддержи меня, сила былая!Я фонарь проломил изнутри.И народные хоры, рыдая,Заливались до самой зари: «За приход ты заплатишь судьбою,За уход ты заплатишь душой…»И земной и небесной ценоюЯ за всё расплатился с лихвой. Сомневаюсь во всём, кроме света,Кроме света, не вижу ни зги.Но тягчит моё сердце поэтаТуча лжи и земной мелюзги.

Светлый ангел пролетал по небу.Девка выходила на крылечко,На ступеньку низкую садиласьИ брала иголку с тёмной ниткой,На холстине белой вышивалаТайные девические грёзыИ узоры жизни осторожной.Только ничего не получалось.Заливалась бедная слезами,Не могла увидеть даже нитки,А не то чтоб ангела на небе.Светлый ангел порадел о девкеЗа её девические грёзыИ узоры жизни осторожной,Постучал по голубиной книге —Выпали три волоса на землю,Три закладки меж страниц священных.Первый волос золотой, как нива,А второй серебряный, как месяц,Третий волос синий и зелёный,Словно море в разную погоду.А меж ними облака стояли,Полыхали тихие зарницы.Поглядела девка в поднебесье,А оттуда молния летела,А вернее молвить, паутинка,В паутинке нива золотилась.Сотворила девка свят-молитву,Отпустила душу и сказала:— Это волос ангела блистает,Мне о нём рассказывала бабкаИ шептали во поле колосья…Поглядела снова в поднебесье,А оттуда молния летела,А вернее молвить, паутинка,В паутинке месяц серебрился.На неё перекрестилась девка,Облегчила душу и сказала:— Это волос ангела сияет!Мне о нём напоминает месяц,Зимний снег и седина разумных…Поглядела снова в поднебесье,А оттуда молния летела,А вернее молвить, паутинка,В ней менялось синее с зелёным.Перед нею задрожала девкаИ глаза, как спящая, закрыла,Затворила душу и сказала:— Это волос ангела играет,Словно море в разную погоду!Он сегодня мне приснился ночью,Ничего я про него не знаюИ дрожу с закрытыми глазами…А когда она глаза открыла,Волосы в ногах её дремали.Осторожно их брала рукамиИ свивала радужную нитку.И три дня не грёзы вышивала,А узоры жизни терпеливой,Мудрые священные узоры.О трёх днях над вышивкой сидела,И мелькала быстрая иголка,И струилась радужная нитка.На четвёртый день вставала девка:— Всё готово! Где хвала и слава?..Распахнула душу и воротаИ сказала: — Вот мои узоры!Приходил народ на погляденье,Глубоко ему запали в душуМудрые священные узоры.А они, как нива, золотились,А они, как месяц, серебрились,И играли синим и зелёным,Словно море в разную погоду.А меж ними облака стояли,Полыхали тихие зарницы.— Это счастье! — говорили люди.— Это радость! — восклицали дети.— Божья тайна! — молвил самый старый.— И моя! — проскрежетал зубамиПовелитель мировой изнанки.Потемнело небо голубое.Выскочил откуда-то чертёнок,Прошмыгнул между хвалой и славойИ царапнул по зелёной нитке.Где царапнул, там и след оставил,Где царапнул, там и потемнело,Хоть слегка, но всё-таки навечно.Явно для того, кто может видеть,А для глаз счастливых незаметно.

Мы тёмные люди, но с чистой душою.Мы сверху упали вечерней росою.Мы жили во тьме при мерцающих звёздах,Собой освежая и землю и воздух.А утром легчайшая смерть наступала,Душа, как роса, в небеса улетала.Мы все исчезали в сияющей тверди,Где свет до рожденья и свет после смерти.

Вдали от северных развалинСинь тегеранская горит.— Какая встреча, маршал Сталин!Лукавый Черчилль говорит. Я верю в добрые приметы,Сегодня сон приснился мне.Руководителем планетыМеня назначили во сне! Конечно, это возвышеньеПрошу не принимать всерьёз…— Какое, право, совпаденье, —С улыбкой Рузвельт произнёс. В знак нашей встречи незабвеннойСегодня сон приснился мне.Руководителем ВселеннойМеня назначили во сне! Раздумьем Сталин не смутился,Неспешно трубку раскурил:— Мне тоже сон сегодня снился —Я никого не утвердил!

Буйную голову клонит ко сну.Что там шумит, нагоняя волну?Во поле выйду — глубокий покой,Густо колосья стоят под горой.Мир не шелОхнется. Пусто — и что ж!Поле задумалось. Клонится рожь.Тихо прохлада волной обдала.Без дуновения рожь полегла.Это она мчится по ржи! Это она! Всюду шумит. Ничего не слыхать.Над головою небесная ратьКлонит земные хоругви свои,Клонит во имя добра и любви.А под ногами темней и темнейКлонится, клонится царство теней.Клонятся грешные предки мои,Клонится иго добра и любви.Это она мчится по ржи! Это она! Клонится, падает с неба звезда,Клонит бродягу туда и сюда,Клонит над книгой невинных детей,Клонит убийцу над жертвой своей,Клонит влюблённых на ложе любви,Клонятся, клонятся годы мои.Что-то случилось. Привычка прошла.Без дуновения даль полегла.Это она мчится по ржи! Это она! Что там шумит? Это клонится хмель,Клонится пуля, летящая в цель,Клонится мать над дитятей родным,Клонится слава, и время, и дым.Клонится, клонится свод голубойНад непокрытой моей головой.Клонится древо познанья в раю.Яблоко падает в руку мою.Это она мчится по ржи! Это она! Пир на весь мир! Наш обычай таков.Славно мы прожили сорок веков.Что там шумит за небесной горой?Это проснулся великий покой.Что же нам делать?.. Великий покойЯ разгоняю, как тучу, рукой.Буйную голову клонит ко сну.Снова шумит, нагоняя волну…Это она мчится по ржи! Это она!

В землю белый и красный легли,Посылая друг другу проклятья,Два ствола поднялись из землиОт единого корня, как братья. В пыль гражданская распря сошла,Но закваска могильная бродит.Отклоняется ствол от ствола,Словно дьявол меж ними проходит. Далеко бы они разошлись,Да отца-старика по наитьюПосетила счастливая мысль —Их связать металлической нитью. Слушай, слушай, родная страна,В грозовую ненастную пору,Как рыдает от ветра струнаИ разносится плач по простору. В ясный день не рыдает она,И становятся братья родными.И такая стоит тишина,Словно ангел витает над ними.

На родину души героевСмотрят издалека,И на земле замечаютРебёнка и старика. Ребёнок с огнём играет,Рядом старик стоит.Ребёнок с огнём играетТак, что земля горит. И голоса героевСливаются в долгий крик:— Ребёнок с огнём играет!— Как знать! — говорит старик. — Не только вечная славаИ поминальный стих —Страхи от вас остались…Он выжигает их. Он тоже станет героем:Нрав у него таков.Он выжигает страхи,Как тени от облаков. Вы скажете: — Он рискуетВсё сущее истребить… Не больше того рискует,Чем ближнего возлюбить.

В чистом поле девица спалаНа траве соловьиного звона.Грозна молния с неба сошлаИ ударила в чистое лоно.Налилась безответная плоть,И набухли прекрасные груди.Тяжела твоя милость, Господь!Что подумают добрые люди?Каждый шорох она стерегла,Хоронясь за родные овины.На закате она родилаПотаённого сына равнины.Остудила холодной росой,Отряхая с куста понемногу.Спеленала тяжёлой косойИ пошла на большую дорогу.Не взмывал от болота кулик,Не спускалось на родину небо.Повстречался ей певчий старик.— Что поёшь? — и дала ему хлеба.Он сказал: — Это посох поёт,Полый посох от буйного ветра.Ин гудит по горам хороводЗа четыре окраины света.А поёт он печальный глагол,Роковую славянскую тайность,Как посёк наше войско монгол,Только малая горстка осталась.Сквозь пустые тростинки дыша,Притаились в реке наши деды.Хан велел наломать камышаНа неровное ложе победы.И осталась тростинка одна.Сквозь одну по цепочке дышали.Не до всех доходила онаПо неполному кругу печали.С той поры разнеслась эта вестьВ чужеликие земли и дали.Этот посох, родная, и естьТа тростинка души и печали. Схорони в бесконечном холмеТы своё непосильное чадо.И сокрой его имя в молвеОт чужого рыскучего взгляда.А не то из любого концаРастрясут его имя, как грушу.И драконы земного кольцаСоберутся по русскую душу.Пусть тростинка ему запоётПро дыхание спящего тура,Про печали Мазурских болотИ воздушных твердынь Порт-Артура…То не стая слеталась сорок,То безумная мать причитала.Частым гребнем копала песок,Волосами следы заметала.Отняла от груди и крестаДорогую свою золотинку.На прощанье вложила в устаВетровую пустую тростинку… Солнце с запада всходит крестом,Филин душу когтит под мостом,Змей и жаб небеса изрыгают.Смерть ползёт, словно смерч, по степи,Ум за разум заходит в цепи,И могильные камни рыдают.«Дранг нах Остен! — Адольф произнёс. —Перед нами отступит мороз.Мы стоим у шарнира эпохи.Голос крови превыше небес.Киев пал, русский флот не воскрес,И дела у Иосифа плохи!»На Москве белый камень парит,На Москве алый кипень горит,Под Москвой перекопы-заслоны.Слава родине, хата не в счёт!..Из железных кремлёвских воротВылетали железные звоны.Расходились ворота-врата.Кровь из носу, аллюр три креста!Из ворот молодецким аллюромВылетал словно месяц гонецИ скакал в непроезжий конецПо забытой дороге на Муром.Он скакал, обгоняя рассвет,Три часа и три дня без ста лет.Он простёрся со свистом и воемПо равнине несметным числом.Пал с коня и поклонным челомБил трикрат перед вечным покоем:— Лихо, лихо великое прёт.Выручай по закону народ!.. —Грозный рокот донёсся до слуха,Задрожала сырая земля,И гонцу отвечает Илья:— Не замай богатырского духа!Глубоко моя сила ушла,Моя поступь Руси тяжела,И меня не удержит равнина.Ваше лихо покудова спит.Против неба старуха стоит,Пусть окликнет закланного сына!.. Против неба разрывы прошли,Мать-старуху сожгли, размели,Разнесли и старухино горе.Оседая туманом вдали,Прах старухи коснулся земли:— Час настал. Просыпайся, Егорий! —Дюжий гул в бесконечном холмеОтозвался на имя в молве.Сын Егорий почуял тревогу.— Сколько пыли! — он громко чихнул,И родительский прах отряхнул,И пошёл на большую дорогу.Встрел Егорий пехотную кость:— Али гнёшься, Иван, вырви-гвоздь? —Я ответил: — Стою-отступаю.— Ты забыл о железе в любви,О гвоздях, растворённых в крови?— Наша кровь с молоком, — отвечаю, —Все мы вскормлены грудью… — Но онОтвечает: — Я духом вспоён,Русским духом великой печали.Много лет под землёй я лежал,Сквозь пустую тростинку дышал —Сквозь неё наши деды дышали.До сих пор ветровая поётПро печали Мазурских болотИ воздушных твердынь Порт-Артура… —Говорю: — Это старая даль! —Он вздохнул: — Эта наша печаль,А печаль — это наша натура.Я печальник, а ты вырви-гвоздь,Но порой твоя полая костьЗагудит, как тростинка, от ветра.Загудит, запоёт, а про что?В целом мире не знает никто —Это русская жизнь без ответа.Мне приснилась иная печальПро седую дамасскую сталь,Я увидел, как сталь закалялась,Как из юных рабов одногоВыбирали, кормили его, Чтобы плоть его сил набиралась.Выжидали положенный срок,А потом раскалённый клинокВ мускулистую плоть погружали,Вынимали готовый клинок.Крепче стали не ведал Восток,Крепче стали и горше печали.Так ли было, но сон не простой.Говорю, быть России стальной!.. —Он подался на кузню Урала.И, увидев гремящий Урал,Погрузился в горящий металл,Чтобы не было крепче металла.Иногда из мартена-ковшаКак туман возносилась душаИ славянские очи блистали.Он сказал: — Быть России стальной! —Дух народа покрылся бронёй:Пушки-танки из грома и стали…

В одной пустыне повстречались двое,И каждый думал: этот мир — пустое!Один затряс ногой и возопил:— Как тесен мир! Мне отдавило ногу.— А в мире что-то есть! — проговорилВ раздумье тот, кто ногу отдавил.Да, в мире что-то есть, и слава Богу… А жизнь идёт, не глядя на дорогу.

Как случилось, как же так случилось?!Наше солнце в море завалилось.Вспомню поле Косово и плачу,Перед Богом слёз своих не прячу.Кто-то предал, ад и пламень лютый!В спину солнца нож вонзил погнутый.Кто нас предал, жги его лют пламень!Знает только Бог и Чёрный камень.И наутро над былой державойВместо солнца нож взошёл кровавый.Наше сердце на куски разбито,Наше зренье стало триочито:Туфлю Папы смотрит одним оком,Магомета смотрит другим оком,Третьим оком — Русию святую,Что стоит от Бога одесную…Бог высоко, Русия далёко,Ноет рана старая жестоко.В белом свете всё перевернулось,Русия от Бога отвернулась.В синем небе над родной державойВместо солнца всходит нож кровавый.Я пойду взойду на Чёрну горуИ всё сердце выплачу простору.Буду плакать и молиться долго,Может, голос мой дойдёт до Бога.Может, ангел плюнет в очи серба,Его душу заберёт на небо.

Души рассеянная даль,Судьбы раздёрганные звенья.Разбилась русская печальО старый камень преткновенья. Желает вольный человекСосредоточиться для Бога.Но суждена ему навекО трёх концах одна дорога. Песок и пыль летят в лицо,Бормочет он что ни попало.Святой молитвы колесоСтальные спицы растеряло. А на распутье перед нимНа камне подвига святогоСтоит незримый Серафим —Убогий старец из Сарова.

Качнулся влево русский маятник,И нас налево занесло.Налево чёрт, как понимаете,Увеличительное зло. Во всю ивановскую маятникУдарил чёрта между глаз.Идут часы, как понимаете,И нас качает всякий раз. На этом сказка не кончается,Она уходит вглубь и вширь,Где русский маятник качается,Как на распутье богатырь. Качнётся вправо русский маятник.Направо Бог. Он нас простит.Часы идут, как понимаете,Покамест богатырь стоит.