Стихи Владимира Кострова

Сад посреди Москвы.Реликтовая роща.Забавный огородмечтаний и простуд.Бетоном мостовыхокованная площадь,где вереск и самшитпод липою растут.Оконницы домовбез злобы и презренья.как бы очки без глаз,взирают с вышинына кроткий уголокспокойного призреньядалёких земляков,забытой тишины.Привязаны к земле,прочнее, чем Антеи,деревья и трава,чья суть, как лук, туга,все посылают в нас,как древние антенны,неясные слова,невнятные слога.Как будто бы сказатьо тайном смысле силясь,как будто указатьили предостеречь.Мне проданы на деньза гривенник кассиромвысокий трепет их,туманная их речь.И мы, как в старину,давай, моя отрада,пойдём, но не в кинос билетиком в горсти –в простую тишинуреликтового сада,где листья все шумят:«Пойми. Утешь. Прости!»Сад посреди Москвы –как сбывшееся чудо,не устремлённый ввысь,но распростёртый вдаль.И в нас опять шумятреликтовые чувства –надежда и любовь,отрада и печаль.

Не кустарник, трава или злак –из Удельной, Кудельной, Кудлатой,словно предупреждающий знак,как комета, взошла эта дата.Ни кола, ни двора, ни избы,ни межи у бескрайнего поля.Это поле народной судьбы,неизбывная русская доля.Здесь из моря лаптей и бородпод кнутом азиатского свистадо понятия Русский Народбыло нам предназначено слиться.Словно в тигле истории, здесьпереплавилась, перегорелачудь пузатая, меря и весь,черемисы, мордва и корела.И, как феникс из пепла, возникна татаро-монгольском позорехитроватый двужильный мужикс вопрошающей синью во взоре.Чтобы в поле том сеять и жать,а в беде этим полем божиться,чтобы жить, и тужить, и рожать,и под холмик безвестный ложиться. Как закат, золотится жнивьё,причитает кулик бестолково.Это поле твоё и моё,поле нашей судьбы – Куликово.

Как внук голодных,нищихи забитых(у нас сегодня кое-кем забытых)ты, верно, не любил искусство сытых,живя в воспоминаниях своих.И был биологически различнымс тем шустрым стилемполузаграничнымтвой простоватый,но весомый стих.Как сын и братпехоты русской серой,когда земля, как ад,дышала серой,от жизни получивший полной мерой,ты всё же никогда не унывал.Ты продал душуим, чертямчумазым:шахтёрами шофёрам, гнавшим МАЗы,механикам ремонтной автобазы,которых ты любил и понимал.Ты принималроссийских тех поэтов,не раз глядевшихв дуло пистолета,которые в прозрении своёмвносили в кругдворянского семействатот свежийи крамольный духплебейства,что мы сейчас народностью зовём.Они сошли с парнасской высотыи обрели народное признаньев тот миг,когда сознанье красотысоединили с чувством состраданья.…Пред вечностью не суетился ты.Пусть имена иныесмоет Лета,но вижу я:народ несёт цветык могиле Неизвестного поэта.

Через окно убегала из дома ты.Берег крутой. Да зеркальная влага близка.Как нас с тобой привечали ветлужские омуты —Тёмный провал, золотая полоска песка.К небу бросая свою тесноту сарафанную,Лодочку-туфельку срывая с ноги,Ты уплывала дорожкою лунной обманноюВ звёздную осыпь, в нечастые рыбьи круги.И возвращалась назад, молодая и смелая,С тёмными змейками мокрых волос на висках,Чтобы забиться, как рыба, могучая белая,В жадных моих, ошалелых от счастья руках.Слышу плескание, вижу мерцание,По берегам огоньки деревень,Слышу коня одинокое ржание,Шорох Ветлуги, наполненной всклень.Ох, глубоки моей памяти тёмные омуты,Годы и воды бегут чередой.Если ко мне убежать соберёшься из дома ты,Не поскользнись на росистой дорожке крутой!

Терпенье, люди русские, терпенье:Рассеется духовный полумрак,Врачуются сердечные раненья…Но это не рубцуется никак.Никак не зарастает свежей плотью…Летаю я на запад и восток,А надо бы почаще ездить в Тотьму,Чтоб положить к ногам его цветок.Он жил вне быта, только русским словом.Скитания, бездомье, нищета.Он сладко пел. Но холодом медовымСуровый век замкнул его уста.Сумейте, люди добрые, сумейтеЗапомнить реку, памятник над ней.В кашне, в пальто, на каменной скамейкеЗовёт поэт звезду родных полей.И потому, как видно, навсегда,Но в памяти, чего ты с ней не делай,Она восходит, Колина звезда:Звезда полей во мгле заледенелой.

Как вступление к «Хаджи-Мурату»,сторона моя репьём богата(стойкий, чёрт, — попробуй, оторви!).Да ещё грачамида ручьями,круглыми,протяжными речами,как ручьи, журчащими в крови…Конский шар катну ботинком узким,кто их знает, шведским ли, французким…Дом родимый — глаз не оторвать!Грустная и кроткая природа,вот она —стоит у огородамаленькая седенькая мать.Рядом папа крутит папиросу.Век тебя согнул, как знак вопроса,и уже не разогнуть спины.Здравствуй, тётка, божий одуванчик,это я — ваш белобрысый мальчик.Слава богу, слёзы солоны.Вашими трудами, вашим хлебомя живу между землёй и небом.Мамочка, ты узнаёшь меня?Я твой сын!Я овощ с этой грядки.Видишь — плачу, значит, всё в порядке:если плачу, значит, это я.

Не как фольклорная подробность,Как вызов против естества,Был в русской жизниСтрашный образ —Иван, не помнящий родства. Ни огонька,Ни поля чести.Ни проливного бубенца.Ни доброй памяти,Ни песни,Ни материИ ни отца. Тут не увечье,Не уродство,Не тать — рука у топора,А сердца вечное сиротствоИ в светлом разуме дыра. И в ближней стороне,И в дальней,В часы беды и торжестваНет участи твоей печальней,Иван, не помнящий родства.

Не трогайте жанр,Излучающий жар.Поленья рассудка в пыланье напева.Поверьте, проверьте — поэзия шар,Поедешь направо — приедешь налево.В ней ясный неясенИ глупый неглуп.В ней чувство и мысль —Словно конь и подпруга.Поверьте, проверьте — поэзия кубТой комнаты, где вы любили друг друга.Простого кумира себе сотворю,Слеза на щеке — вот её откровенье.Поэзия — угол, я вам говорю,Где редко, но мы преклоняем колени.

Воробей, стучащий в крышу,дробный дождь в пустом корыте, —говорите, я вас слышу,я вас слышу, говорите.Прежде чем я стану тенью,остро, как переживанье,слышу, слышу свиристенье,шебаршенье и шуршанье.Эти травы, эти птицына закате и в зените,милые твои ресницы,я вас слышу, говорите.Ничего не надо, кромеобщей радости и боли,доброй песни в отчем доме,свиста вьюги в чистом поле.Мы уйдём, но не как тени,в мир пернатых и растений,в песни, шорохи и звуки.Нас с тобой услышат внуки.

Опять Подмосковье красно от ранета.Любимая,это кончается лето.Для сердца — отрада,для глаза — награда.Пора увяданья,пора листопада.А ты словно Ева на древней иконе,и рдеет ранет на прозрачной ладони.И нас не прогонятиз нашего сада.Нас любит и помнит пора листопада.Прощаясь, горит и ликует природа,и сердце желает запретного плода.И можно сгореть от любимого взгляда…Такая хмельная пора листопада!Мы встретились в мире какими судьбами?Мы яблока вместе коснёмся губами.Бессмертья не будет,и рая не надо.Гори, не сгорая, пора листопада!

Ах полковник,он сед и галантен,и звенят ордена на груди!..Только хочет он быть лейтенантом,у которого всё впереди!Молодым,самым главным на свете,когда в солнечных лёгких лучахдве малюсеньких звёздочки эти,как слезинки, дрожат на плечах.Стать зелёным,как свежая ветка,чтоб девчата на собственный страхгренадёра двадцатого векаобнимали в глухих городках,чтоб смущённо глядел новобранециз рядов подровнявшихся ротна густой лейтенантский румянец,на припухший мальчишеский рот.И вздыхает товарищ полковник,и дрожит седина на висках,и друзей вспоминает покойныхна российскихи прочих полях.«Что стрельба по картонным фигурами учебные эти бои,гарнизонные наши амуры,дорогие ребята мои.Мне приказ отдавать неохота,замирает приказ на губах:не хочу, чтобы грозное что-топроступало в ребячьих чертах».С песней!С песней!Идут они с песней.Веселей, запевала, гуди!Далеко нам, ребята,до пенсий!Хорошо,всё ещё впереди!

Вновь над кручею днепровскойИз родной земли сыройВстали и Твардовский…Где тут автор, где герой? Рядом сели, как когда-то,Чарку выпить не спеша,Злой годины два солдата,В каждом русская душа. Два солдата боевые,Выполнявшие приказ,«Люди тёплые, живые»,Может быть, живее нас. И с тревогою спросили,Нетерпенья не тая:«Что там, где она, Россия,По какой рубеж своя?» Мы знамёна полковые,Ненавистные врагам,И ромашки полевыеПоложили к их ногам. Мы стыдливо промолчали —Нам печаль уста свела.Лишь негромко прозвучалиВ куполах колокола. И тогда, на гимнастёркеОправляя смятый край,Мне Твардовский или ТёркинТак сказал: «Не унывай. Не зарвёмся, так прорвёмся,Будем живы — не помрём.Срок придёт, назад вернёмся,Что отдали — всё вернём». Над днепровской гладью воднойПринимаю ваш завет,Дорогой герой народныйИ любимый мой поэт. И для жизни многотрудной,Чтоб ушла с души тоска,Я кладу в карман нагрудныйГорсть смоленского песка. Чтобы с горьким многолюдьемЖить заботою одной,Чтобы слышать полной грудьюВечный зов земли родной!

Сварен суп… пора делить приварок……Весь заросший, чёрный, словно морж,На скамейке возле иномарок,Холодея, помирает бомж.Над скамейкою стоит ужасныйЛипкий запах грязи и мочи.И взывать к кому-нибудь напрасно:Потеряли жалость москвичи.Телевизор учит выть по-волчьи —Дикторы бесстрастны и ловки.Диво ли, что злость в крови клокочет,Отрастают когти и клыки?Бомж хрипит от наркоты иль спьяну —Холодна последняя кровать.Неужель я оборотнем стану,Чтобы слабых гнать, и глотки рвать,И считать, что только в силе право,Думать: что хочу, то ворочу?Господа! Не надо строить храмыИ держать плакучую свечу.Сварен суп. Пора делить приварок.Падает, как саван, свежий снег.Дворик спит. А возле иномарокУмирает русский человек.

Две берёзы над жёлтою нивой,Три иконы на чёрной стене.Я родился в земле несчастливой,В заветлужской лесной стороне. Деревянная зыбка скрипела,Кот зелёно сверкал со скамьи,Белой вьюгою бабушка пелаЖуравлиные песни свои. Отгорит золотая полова,Дни растают в полуночной мгле.Ничего слаще хлеба ржаногоНе едал я потом на земле. Ухожу под другое начальство,Только буду жалеть о былом.Слаще русского горького счастьяНичего нет на шаре земном.

Просыпаюсь от сердечной боли,Но зимою дымной не умру,Доживу до лета, выйду в поле,Постою без кепки на ветру,Поклонюсь цветам, деревьям, сёлам,Покачаю буйной головой…Я хочу от вас уйти весёлымУзкою тропинкой полевой.Поздними прозреньями не маясь,Не в больнице двери затворя,А случайным встречным улыбаясьИ за всё судьбу благодаря.Пусть для вас дожди слетают с ветелИ поёт вечерний соловей,Я же вам оставлю только ветер,Летний ветер Родины моей.

Какие мощные ветра,Потопы и землетрясенья!Какая лютая жара!Какие грозные знаменья!Как будто каждый день и час,Все исчерпав иные средства,Всесущный призывает насОдуматься и оглядеться.

Душа, не кайся и не майся —За то, что я другим не стал.Да, я стихи колоннам майскимНа Красной площади читал.Как Ванька, не ломал я лируУ всей планеты на виду.Я воспевал стремленье к мируИ славу честному труду.Колонны шли путём кремнистым,И флаги красные вились.Я был тогда идеалистом,Да и теперь — идеалист.Уйдя в подземную квартиру,Равно в раю или аду,Я буду звать народы к мируИ бескорыстному труду.

Опять в ночи набух валежник.Опять глаза твои — ничьи.Опять капель.Опять подснежник.Опять грачи.Опять ручьи. Вновь соловей всю душу вынет,В груди гнездо своё совьёт.И вновь — во взлёт.Опять — навылет.И — до рассвета напролёт. Мои дела безумно плохи,Но свет течёт с твоей руки,Опять судьбе, опять эпохе,Опять рассудку вопреки…

В берёзовой серебряной купелиТы отбелила волосы свои.Ужели наши соловьи отпелиИ нам остались только журавли? Гляди: они сплотились у излуки,Со всех болот их ветром намело.И с криком искупленья и разлуки,Гляди: они ложатся на крыло. Гляди, гляди. Загадывай желанья,Но времени вослед не прекословь.Ах, эта горечь разочарованьяЕщё острей, чем первая любовь. Клинком навылет через сердце прямоИ к Гелиосу, к жёлтому венцу…Банальная больная мелодрамаПодходит к неизбежному концу. Гляди вослед размаху крыльев властных,На нас двоих прошедшее деля.И навсегда в зрачках твоих прекрасныхОстанутся два серых журавля.

Я стою, как дерево в лесу,Сединой купаясь в синеве,И славянской вязью временаНа моей записаны листве.Ничего я лучше не нашёл,Никуда я больше не уйду,И когда наступит судный срок,На родную землю упаду.Уступлю пространство молодым —Пусть они увидят божий светИ прочтут по кольцам годовымДни моих падений и побед.Да стоят по родине кремли,Утишая яростную новь —Белые, как русские тела,Красные, как пролитая кровь.

Укрепись, православная вера,И душевную смуту рассей.Ведь должна быть какая-то мераЧеловеческих дел и страстей.Ведь должна же подняться преградаВ исстрадавшейся милой странеИ копьём поражающий гадаПоявиться Стратиг на коне.Что творится: так зло и нелепоБезнаказанность, холод и глад.Неужели высокое небоПоскупится на огненный град?И огромное это пространство,Тешась ложью, не зная стыда,Будет биться в тисках окаянстваДо последнего в мире суда?Нет. Я жду очищающей вести.И стремлюсь, и молюсь одному.И палящее пламя ВозмездьяКак небесную манну приму.

Полон взгляд тихой боли и страха.Что тебе я могу обещать?На пространстве всеобщего крахаОбещаю любить и прощать. Всей судьбою своей окаяннойОбещаю не прятать лица.Обещаю любить постоянно,Обещаю прощать до конца. Ты в глазах у меня не седая,Ты смеёшься, беду отводя,Вся желанная, вся молодаяВ тонких линзах из слёз и дождя. Прогони эту злость и усталость.Нас вдвоём и судьбе не избыть.Всё пропало, а сердце осталось,Обещая прощать и любить.

Защити, приснодева Мария!Укажи мне дорогу, звезда!Я распятое имя «Россия»Не любил ещё так никогда. На равнине пригорки горбами,Перелески, ручьи, соловьи.Хочешь, я отогрею губамиИзъязвлённые ноги твои. На дорогах сплошные заторы,Скарабей, воробей, муравей.Словно Шейлок, пришли кредиторыЗа трепещущей плотью твоей. Оставляют последние силы,Ничего не видать впереди,Но распятое имя «Россия»,Как набат, отдаётся в груди.

Янтарная смола. Сосновое полено.Грибной нечастый дождьДа взгляды двух собак.И сердце не болитТак, как вчера болело.И верить не велит,Что всё идёт не так.Как хорошо заснуть!Как сладко просыпаться,И время у печи томительно тянуть,И медленно любить безлюдное пространство,Не подгонять часы,Не торопить минут.И быть самим собой —Не больше и не меньше,И серебро воды в лицо себе плескать,И сладко вспоминать глаза любимых женщин,И угли ворошить,И вьюшку задвигать.Двух ласковых собак тушёнкой не обидеть,И пить лесной настой, как свежее вино,И записных вралей не слышать и не видеть,А слушать только дождьИ видеть лес в окно.У пруда силуэт давно знакомой цапли,Которая взлетит немного погодя.Спасибо, вечный врач,Мне прописавший каплиВ прозрачных пузырькахНечастого дождя.

Чтобы за подземными трудамиНе разъединились дух и плоть,Небосвод с луною и звездамиОпрокинул в озеро Господь.Чтобы жизнь коротенькая нашаПоняла, кто с нею говорит,Влагою наполненная чашаПлавится, искрится и горит.Чтоб с неколебимым постоянствомОбодрить и вразумить людей,Он пустил в надводное пространствоПару белоснежных лебедей.Чтоб сказать, что красота всесильна,Как любовь, стучащая в крови,Птицы спрятали друг другу в крыльяЗолотые головы свои.Господи, яви такую милость,Чтобы вновь увидеть удалось,Как ночное озеро светилось,Чтобы нам, как лебедям, любилось,Чтобы сердце пело и рвалось.Чтоб, как знак невидимой опоры,К нам на предстоящие векаПлыл ваш благовест, Святые горы,И сияли вы издалека.