Там пела женщина, а не душаМорской стихии. Море не моглоОформиться как разум или речь,Могло быть только телом и махатьПустыми рукавами и в глухиеБить берега, рождая вечный крик,Не наш, хоть внятный нам, но нелюдскойИ нечленораздельный крик стихии. Не маской было море. И онаБыла не маской. Песня и волнаНе смешивались, женщина умелаСложить в слова то, что вокруг шумело.И хоть в словах ее была слышнаРабота волн, был слышен ропот ветра,Не море пело песню, а она. Она творила песню, ту, что пела.Таинственно-трагическое мореЛишь местом было, где рождалась песня.Мы спрашивали: чья это душа?Мы понимали: именно душаУстами женщины над морем пела. Ведь если бы лишь темный голос моряЗвучал, смешавший тембры многих волн,Ведь если бы лишь внешний голос небаИ облаков, лишь гул подводных скалКоралловых светло звенел и полнилКолеблющийся летний воздух юга,Где лету нет конца, то был бы шум,И только шум. Но это было больше,Чем шум, чем голос женщины и наш,Среди бесцельных всплесков волн и ветра,Простора, бронзы облаков, плывущихНа горизонте, горной чистотыВоды и неба. Это женский голосДал небесам пронзительную ясность,Пространству — одиночество свое.Она была создательницей мира,В котором пела. И покуда пела,Для моря не было иного «я»,Чем песня. Женщина была творцом.Мы видели поющую над моремИ знали: нет иного мирозданья,Мир создает она, пока поет. Рамон Фернандес, почему, скажи,Когда умолкла песня, и обратноМы в город шли, и опускалась ночь,Скажи мне, почему огни на мачтахРыбачьих шхун, стоявших на причале,Ночь подчиняя, море размечалиНа четкие участки тьмы и света,Внося порядок и глубокий смысл. Блаженна страсть к гармонии, Рамон,Порыв творца внести порядок в речьНестройных волн и темных врат природы,И наших «я», и наших тайных недр,Осмыслить гул и очертить границы.
