Стихи Татьяны Бек

Ярко-зеленые листья в клеюБоготворю, а на холод плююИ не по-женски чеканно шагаю.Милая жизнь не вошла в колеюИ не войдет уже, я полагаю. …Как я любила грибные дожди,Лыжи и веру, что все впереди,Личную тайну и общую ношу…— Милая, милая, не уходи!Я еще сильно тебя огорошу. Пряжки тяжелые — на сапогах…Дай заплутаться в лесах и лугах,Намиловаться с простором гудящим!…Солнце играет в оленьих рогах…Все времена — как одно — в настоящем.

Я то лягушкой, то царевнойГлядела из-под челки гневнойИ миру говорила:— Мучь! —…Мне просто не вручили ключОт ровной жизни ежедневной. — Ты не моя, — твердил обычайЖеланного житья-бытья…Вот и летела с песней птичьейВ надуманную глушь! ХотяМне так хотелось жить — шутя… А то,что вы зовете нравомХолодным, гордым и неправым, —Лишь только тень от боли той,Которую понять сумели,В отличие от вас,метели… Вот почему люблю без целиШагать по насыпи крутой.

Я тебя разлюбила, глотательНовостей, пирогов и сердец!Не творец, а бумагомаратель,Остроумец, домашний мудрец. А тебя полюбила, ваятельПирамиды, баллады, лыжни!Путник, первопроходец, искатель,Нелюбитель моей болтовни. Посему обрываю признанья,Принимая решительный вид! …А в окно,как больничная няня,Ледяная рябина глядит.

…Я тебя люблю всего лишь,Но не знаю ни на грош.Что же ты меня неволишьИ за воротник ведешь? Мой невероятный кореш!Даже крепко полоня,Не согнешь, не переборешь:Мнене выжитьбез меня.

Я расскажу тебе впотьмах,Вполголоса, скороговоркойПро город на семи ветрах,Стоящий кротко за ‘Вечеркой’, —Где я росла; где даже бредБульварной изморози ржавойИ тот был понят и воспетМагнитофонным Окуджавой; Где мы росли под гул вестей;Где воздух был жесток и молодВ шестидесятых. Не старей!Я расскажу тебе про город,Где ежедневно бил пожарЗари в окошко угловое;Где елочный лиловый шарМне был как зеркальце кривоеИ сокровенное. Я такСумею рассказать об этом,О давешнем— за шагом шаг, —Что светом озарится мракУсталости, тщета бумагСлужебных, тряпка с табуретом… — Живи, живи под этим светом!

Я повзрослела! Как ни странно,Мне распахнулись двери мираС утратою ориентираИ воцарением тумана. Мне стало так необходимоУвеличение объема,Что я ушла из клетки домаНа запах копоти и дыма. И зренье на дожде осеннемБезмерно сделалось и чисто… Последний шанс максималиста —Смутиться праведным сомненьем!

Я не трачу себя понапрасну.Как фонарь на рассвете, я гасну,Если свет мой не виден, не нужен,Не заметен ни небу, ни дому…Надоело,Разбей меня,Ну же!Или выучи жить по-другому.

Я не молодая, слава богу!Знать не знаю давнюю берлогуС окнами на северо-востокИ тебя с глазами наутек. Слава богу, я не молодая!Занавеску старую латаяИ кормя лиловых голубей,Я тебя не помню, хоть убей. Но — приснился. И ночные мысли,Дерзкие, как медвежата гризли:Шерсть клоками и на лапах кровь, —Зарычали песню про любовь. Про любовь шальную и больную…Слава богу,больше не ревную,Не хвораю, не грызу кору. Нет. Не ‘слава…’, потому что вру! Были дни просторнее, чем ныне.Были дали зелены и сини.И, конечно, было во сто кратБольше смысла на земной квадрат. Стало быть, беру себя за шкирку.— Ну, садись, печатай под копирку:‘Слава богу, что меня бедаОсчастливливает иногда…’

Я не замечала бы,Если бы не ты,Робкие, как жалобы,Первые цветы. Я не знаю, скоро лиВстреча суждена,Но со мною в сговореРанняя весна. Льет она сияние,Боли не тая,Северная, ранняя,Горькая моя…

Я не желаю тесниться в единой обоймеС теми, кто ловит улыбку любого тиранства…Только с годами открылось мне в полном объемеЧернорабочего пира простое пространство. По малолетству мне нравились быстрые игры —Салочки, прятки и жмурки, лапта и горелки.…Лес отворялся; дразнили и ранили иглы;Звезды сверкали; линяли и прыгали белки!.. Это не правда, что люди стареют с годами, —Просто линяют, чтоб слитьсяс нахлынувшим снегом…(Вот: полюбили загадки — и не отгадали!Лес затворился, и стало дитя человеком). Нынешним вечером больше работать не в силах,В доме пустынном поставлю пластинку такую,Чтобы оплакала всех непутевых и сирых,Чтобы сказала, как я без ушедших тоскую. Чтобы болезных моих навестила в палате,Чтобы привадила жалость и выгнала злобу…Чтобы напомнила первое детское платьеИ предсказала последнюю смертную робу! …Ну а покуда линяют и прыгают белки —Надо поехать в Саратов, на родину папы,И отказаться от замыслов, ежели мелки,И уколоться опять о еловые лапы. Я повторяю, что по нутру одиночкаИ не желаю двора твоего, властолюбец…Это не пишется: каждая новая строчкаВетром глухим с перегона доносится, с улиц.

Я не дам себя в обиду.Грозная, большая с виду,Я ему отвечу так:— Ненавижу! Сам дурак. А не то уеду в Питер,Руки в брюки, красный свитерПод распахнутым пальто,Ветер с Мойки! А не то Закачусь в библиотеку:— Дайте книгу человеку!Я в науку ухожу,Мысли удочкой ужу. Все мне надоело, в общем.Стонем, жалуемся, ропщем.В лужу на себя взгляну:— Ну, давай смеяться! Ну?

Я надышалась — и за мною выдох.А до сих пор,беспечна и смела,Я плакала на ваших панихидах,Но смерть во мне без просыпу спала. …Все изменилось! На простые вещи,По узкому шагая рубежу,Не то чтобы угрюмо и зловеще,Но с ясностью прощальною гляжу. Я не пойду дорогою окольно,Не стану прятать знание в стогу…Я мысль о смерти сделаю настольной,Как лампа, —без которой не могу.

Я люблю этот холод осенний,Я люблю этой жизни зигзаги…Чем обиженней —тем вдохновеннейОтражается жизнь на бумаге. Стол в пыли, и посуда побита,И под мышками рвется рубаха, —Но в глаза полоумного бытаЯ гляжу без упрека и страха, Ибо искренна и неустаннаПерекличка души и природы.А к тому же на дне чемоданаЕсть еще сапоги-скороходы, При наличии коих доступнаПутевая беспутная проза… О, как больно сияют и крупноНа полянах лепешки навоза!

Я любила неровню — дышала неровноК человеку, чей немолодой макинтошИ дыряв, и замызган, но светится, словноЖизнь, которая — дар, как ее ни корежь. Я любила неровню. Я знала о риске.Но влекла, как медведицу — мед, кабала.Я писала во вне по четыре запискиИ к почтовому ящику ощупью шла. Эти письма бежали гурьбой, догонялиАдресата, врывались в его перекур —И ответ возвращался по диагонали:— Испарись, нежеланная! Чур меня, чур. Испарялась. Но в виде дождя или градаВыпадала обратно с небесных высот.…И зачинщик ненастья, свистя виновато,Не любил, но казалось — полюбит вот-вот.

Я из этого шумного дома,Где весь день голоса не смолкают,Где отчаянных глаз не смыкаютИ смеются усталые люди,И не могут друг друга понять,Я на лыжах, на лыжах, на лыжах,На растресканных, старых и рыжих,Убегу по лыжне незнакомой,По прозрачной, апрельской лыжне. Дует ветер, как мальчик, грубый.Крепко-крепко сжимаю губы,Я быстрее еще могу!По-разбойничьи свищут лыжи,Мальчик-ветер лицо мне лижет,А лицо мое — в талом снегу. До чего же тут все по-другому,Тут сама я честнее и проще,Тут взрослее я и сложней.Мне как фильтры — белые рощи!…Я из этого шумного домаУбегу по лыжне незнакомой,По прозрачной апрельской лыжне.

Я знаю, что те слова, которые я ищу,Давно до меня разысканы и охают надо мной,Когда я стихи пишу, как мостовую мощу,Где каждый из тысяч булыжниковНадо поднять самой. Я слышу в чужих стихах, я вижу в любой строке:Все выстрадано, все высказано, все найдено до меня.Зачем же тогда, зачем — опять карандаш в рукеИ снова тетрадь открылась,Как захлопнулась западня!

Я знаю только то,что под шумящей кронойЗеленая траваи желтые цветыЖивут в ладу с грачом,синицей и вороной,А те себе поютна разные лады. Еще я знаю то,что бурую скамейкуКогда-то бирюзойпокрыли маляры.Но осень, как старик,грохочущую лейкуПриносит, что ни день,в окрестные дворы. Потом зима придет.Мне музыку метелиИ дворника метлуне различить со сна…Однажды в февралея сослепу, с постелиНе сразу разберу,что за окном — весна. И снова зацветутокраинные скверы!И праздничный обрядзатеет воронье!И напряженный токих неоглядной верыПронижет и прожжетсознание мое.

Я думала, мысли чеканя,Что больше меня не проймешь.Но тихое тайное ‘Таня’В забытую кинуло дрожь! Отвечу:‘Послушай, не надо.Кислящего нет винограда.Почти добродило вино —И я не бродяжу давно.Все верно. Все вовремя’.…Но Я выроню ложку и банку,Заслыша из юности зов!…Я снова бегу к полустанку,Фуфайка моя наизнанку,А ты почему-то суров. И снова — бессилие слов!

Я дождю отпускаю грехи! —Нынче осень увидит спросонок,Как растет из древесной трухиРыжевато-жемчужный опенок. И сама я,окно отворив,Обнаружу сквозь утренний сумрак:Этот бор, этот мир — некрасивИ прекрасен, как детский рисунок. А раз так,то — долой суету,Прочь уныние, жалобы в шею!…Я жива:я старею, растуИ от горькой любви хорошею.

Я буду старой, буду белой,Глухой, нелепой, неумелой,Дающей лишние советы, (Ну, словом, брошка и штиблеты. А все-таки я буду сильной!Глухой к обидам и двужильной.Не на трибуне тары-бары,А на бумаге мемуары. Да! Независимо от модыЯ воссоздам вот эти годыБезжалостно, сердечно, сухо…Я буду честная старуха.

Эх, не малина — снег да глина,Да электричек пересвист,Да птичий свист и жухлый лист,И начинается ангина! И начинается веснаС того, что оживают рощи,Измучены, черны и тощи,Шумят — ни отдыха, ни сна. Хлопот у рощи полон рот,И грач орет, и воздух звонок…Душа моя, как медвежонок,Глаза в берлоге продерет.

Эту снежную веснуПережить — нужна сноровка.Я не вою на лунуЛишь затем, что мне неловко. Но когда пишу письмо,Уверяю адресата:Все наладится само,Ибо на задворках садаГрач тебя окликнет вдруг:— Молодей,сирень ломая!…Мне был до начала маяЖизньне выронитьиз рук.

Этот шрам над правой бровью —Тайна, метка, оберег…С необузданной любовьюЯ гляжу на южный снег. Я в пути вторые сутки.Не в пролетке, не в арбе —На замасленной попуткеЯ приеду в Душанбе. Не встречай меня по-лисьи,Лучше выгони в упор…Я не разлюблю Тбилиси —Назло и наперекор, — А скажу вершинам дымным:— Лишь бы о ностался жив. —…Не обязан быть взаимнымНеобузданный порыв.

Это что на плите за варево,Это что на столе за курево?Я смутилась от взгляда карегоИ забыть уже не могу его. Там, за окнами — вьюга страшная,Тут пытают перо с бумагою…Мне сказали, что я — отважная.Что мне делать с моей отвагою? — Коль отважная, так отваживай. —…Но какая тревога — нежная!О, любовь моя, — свет оранжевый,Жар малиновый, буря снежная…

Это грустно: состарился, сдал,Спился и, говорят, исписался…Он, бывало, надеждой спасался,А теперь и спасаться устал. Я сверну из бумаги трубу.Стану звать,понимая, что — где мне,Если он поселился в деревне,Разрушая собою избу. …На вопросы, чего ж он затих,Ненавидяще гаркну:‘Отстаньте!В а м случалось остаться в живыхСиротой при усопшем таланте? Что мне ваша злорадная прытьИ пустой наблюдательный разум?’ — Появись! Я желаю бродитьПо твоим стародавним рассказам.