Стихи Стефана Малларме — самые популярные.

Бессмертная лазурь, не зная сожалений,
С беспечностью цветов иронией своей
Преследует поэта несвободный гений,
И он клянет себя в обители скорбей.

Бегу, закрыв глаза, ее великолепья,
Но с силой совести она глядит в упор,
Свергаясь с высоты. Каких ночей отрепья
Набросить на ее презренья полный взор?

Пусть тянется туман, чтоб пепел серых теней,
Взлетев, лохмотьями все небо заволок.
Залив болотный свет той синевы осенней,
Он должен выстроить безмолвный потолок!

И тину, и тростник дорогой сберегая,
Иди сюда скорей, оставь летейский мир
И каждую закрой, о Скука дорогая,
Из этих птицами пробитых синих дыр.

Еще! Пускай дымят, не уставая, трубы,
И сажа зыбкая, и черная тюрьма
Затянет небосвод в чудовищные клубы,
И желтоватый свет пусть уничтожит тьма.

Нет неба! Дай же ты забвенье Идеала
И Преступления, материя, прими
Измученную плоть, чтоб там она дремала,
Где спит счастливый скот, зовущийся людьми.

Я повлекусь туда, я больше не умею.
Опустошался мозг и наконец иссяк.
Я не могу от слез освободить идею,
Зевая в пустоту, в нерасторжимый мрак.

Напрасно! Слышишь, как она поет ликуя
В колоколах. Душа моя, лишь для того
Мучительный металл взывает аллилуйя,
Чтоб лучше праздновать Лазури торжество!

Она, как верный меч, разит старинным звоном
Твой прирожденный страх и мглу бесплодных бурь.
Скажи, куда бежать в восстанье беззаконном,
Настигнут я. Лазурь! Лазурь! Лазурь! Лазурь!

______________________________

Надменная лазурь, предел земных сомнений,
Глядящая в упор, бездушно, как цветы,
Униженный поэт хулит твой ясный гений
Сквозь золотую боль слепящей пустоты.

Зажмурившись, бегу. Но чувствую ликуя,
Она глядит, глядит, как совести укор,
Насмешливо и зло! Какую ночь, какую
Швырнуть, швырнуть, швырнуть в ее бесстыдный взор?!

О морок, защити от этой наглой сини!
Пусть нудные дожди, пронизанные мглой,
Размажут липкий мрак по слякотной трясине,
Зыбучим потолком повиснув над землей.

Проснись и ты, заткни, вздымая длинной лапой
Со дна летейского зловонное гнилье,
О Скука, затяни, молю тебя, заляпай
Проломы синих дыр, плодящих воронье.

Еще! Пусть сотни труб дымятся, злопыхая,
И сажи жирный склеп блуждающей тюрьмой
Поглотит небосвод, и немота глухая
Сольется навсегда с вселенской мертвой тьмой!

Все! Небо умерло. Греховная, в тебе я,
Материя, хочу забыться навсегда
На пастбище твоем угаженном, тупея,
Где разлеглись людей счастливые стада!

Низверженный к идей возвышенных подножью,
Мой мозг, опустошась, как баночка румян,
Устал гримировать своей постыдной ложью
Зевающей Мечты уродливый изъян…

Но вот опять, лазурь, мне слышно, то и дело,
Сквозь гул колоколов — довольно! я устал! —
Как в злобной глубине, ревя осатанело,
Молитвенную синь струит живой металл!

Он рушится сквозь мрак, как благовест победный,
Пронзая, словно меч, тщету душевных бурь,
Куда теперь бежать от этой пытки медной?
Во мне гудит лазурь! лазурь! лазурь! лазурь!

Могучий, девственный, в красе извивных линий,
Безумием крыла ужель не разорвёт
Он озеро мечты, где скрыл узорный иней
Полётов скованных прозрачно-синий лёд?

И Лебедь прежних дней, в порыве гордой муки
Он знает, что ему не взвиться, не запеть:
Не создал в песне он страны, чтоб улететь,
Когда придёт зима в сиянье белой скуки.

Он шеей отряхнёт смертельное бессилье,
Которым вольного теперь неволит даль,
Но не позор земли, что приморозил крылья.

Он скован белизной земного одеянья,
И стынет в гордых снах ненужного изгнанья,
Окутанный в надменную печаль.

_________________________

Неправда! Разве он не в силах разорвать
Хмелеющим крылом покров остекленелый,
Пленительную гладь, где стиснул иней белый
Полетов стылый лед, которым не бывать!

Величественный царь без права выбирать
Среди надмирных грез высокого удела,
Где нет чтоб воспарить, чем ждать оцепенело,
Когда грядет зимы пронзительная рать!

Насильственный простор отвергнув с содроганьем,
Он гордо отряхнет предсмертное страданье
И не поднимет впредь заиндевелых крыл.

И Призрак, чьи черты светились там все боле
Бессильем ледяным, презрительный, застыл,
Как Лебедь, что уснул в бессмысленной неволе.

На заре с колокольни, когда переливы
Рассыпаются нежно, как звон хрусталя,
Где лопочет младенец и шепчут оливы,
И душистые пахнут лавандой поля,

Над челом звонаря прянет птица пугливо,
Он с лампадой в руке, на латыни скуля,
Воспарив на веревке, канючит тоскливо,
Еле слышимый гул исступленно хуля!

Тот звонарь — это я. Жадной ночью туманной,
Оперенный грехом, я звоню в Идеал,
Извлекая в ответ, сквозь дрожащий металл,

Только хрипы и хлипы из полости странной.
Сатана! Но однажды и я утомлюсь,
Выну камень из петли — и в ней удавлюсь.

___________________________

Очнулся колокол, и ветер чуть колышет
Лаванду и чабрец в рассветном холодке,
И молится дитя, и день покоем дышит,
А наверху звонарь — с веревкою в руке.

Он ждет, когда над ним последний круг опишет
Ослепший гомон птиц, в безвыходной тоске
Латинские стихи бормочет и не слышит,
Как чуден благовест, плывущий вдалеке.

Так я ночной порой во славу Идеала
С молитвою звонил во все колокола,
И неотзывная раскалывалась мгла,

И стая прошлых бед покоя не давала,
Но верь мне, Люцифер, я силы соберу
И на веревке той повешусь поутру.

Подавленное тучей, ты
Гром в вулканической низине,
Что вторит с тупостью рабыни
Бесстыдным трубам высоты.

Смерть, кораблекрушенье (ты
Ночь, пенный вал, борьба в стремнине) —
Одно среди обломков, ныне
Свергаешь мачту, рвешь холсты.

Иль ярость оправдаешь рвеньем
К иным, возвышенным, крушеньям?
О, бездн тщета! и в волоске

Она любом; в том, как от взгляду,
В ревнивой, алчущей тоске,
Скрывает девочку — наяду.

Луна печалилась. И, плача, серафимы
Мечтали. И, смычком их нежным уносимы,
От трепетных виол, скользили вдоль цветов
Рыданья белые к лазури лепестков. —
Ты первый поцелуй в тот день мне подарила.
Мечтанье, что не раз пытать меня любило,
Вдыхало медленно печали аромат,
Которым нас, увы, безжалостно пьянят
Сны воплощенные, лишь только их сорвали.
И вот я шел один; глаза мои блуждали
По старой мостовой, как вдруг среди нея,
И среди вечера тебя увидел я.
Ты с солнцем в волосах, с улыбкой появилась,
И фею я узнал, что часто в детстве снилась,
И сыпала, как снег, в тех снах давно забытых
Букеты белых звезд из рук полузакрытых.

Отходит кружево опять
В сомнении Игры верховной,
Полуоткрыв альков греховный —
Отсутствующую кровать.

С себе подобной продолжать
Гирлянда хочет спор любовный,
Чтоб, в глади зеркала бескровной
Порхая, тайну обнажать.

Но у того, чьим снам опора
Печально спящая мандора,
Его виденья золотя,

Она таит от стекол окон
Живот, к которому привлек он
Ее, как нежное дитя.

Ее ногтей ожив, что ожил из пароса,
Тревога, дней порог, маяк — лампадофор,
И вечеровых снов, что преломили косы
Воскрылий Феникса не много ль для амфор

На аналоях зал, пустующих с тех пор,
Как отзвяцал кимвал напрасного вопроса,
И Стиксом пролиты последних плачей росы —
Гордыне мастера неправедный укор?!

Но окон около на ниве златосбора,
Где встал единорог из опаленных роз,
Погребена она — по воле ли узора? —

Единая от никс: оникс ее убора
Был замкнут рамою забвенья, чтобы скоро
Арктический септет сверканьями возрос.

…О, зеркало, — холодная вода —
Кристалл уныния, застывший в льдистой раме!
О, сколько вечеров, в отчаянье, часами,
Усталая от снов и чая грёз былых,
Опавших, как листы, в провалы вод твоих
Сквозила из тебя я тенью одинокой…
Но — горе! — в сумерки, в воде твоей глубокой
Постигла я тщету своей нагой мечты…

Уж славы головня победоносно скрылась
Средь бури золотой и блеска янтаря,
И небо пурпурной завесою покрылось —
О смех! — над мнимою гробницею царя.

От блеска даже искр совсем не сохранилось,
Чтобы нас радовать, наш праздник озаряя,
И лишь твое чело волшебно засветилось,
Ласкающим огнем без пламени горя.

О, сколько радости и сколько наслажденья!
Ты задержать могла светила отраженье
И солнца луч вплела среди тяжелых кос.

Ты спишь, и кажется твоя головка каской
Царицы храбрых дев, а тело — грудой роз,
Чарующих бледно-телесною окраской.

Сквозь ризу бренную бессмертьем осиянный,
Грозя подъемлет он сверкающий свой меч
Над непознавшими, что та больная речь
Царю гробов была ликующей осанной.

Как гидра некогда отпрянула виясь
От блеска истины в божественном глаголе,
Так вопияли вы, над гением глумясь,
Что яд философа топил он в алкоголе.

О если меж стихий рождая только гнев,
Идее не дано отлиться в барельеф,
Чтоб просияла им забвенная могила,

Хоть ты, о чёрный прах от смерти золотой,
Обломок лишнего в гармонии светила,
На прах Эдгара По перенесён мечтой,
Для крыльев дьявола отныне будь метой.

_____________________

Ты в самого себя преображен впервые!
Порог перешагнув, Поэт, занес ты меч
Над веком суетным, дерзнувшим пренебречь
Стихом, где голоса гремели гробовые.

Так ангел некогда, чтоб слышали живые,
Первоначальный смысл вложил в людскую речь,
Но злобных языков у гидры не отсечь:
«К святыне подмешал он смеси спиртовые!»

Боренье высших сил, враждебное земле,
О если наша мысль не высечет в скале
Слепящий барельеф Эдгаровой гробницы,

Пусть в землю втиснутым обломком катастроф
Теперь уже навек означатся границы
Для неминуемых кощунственных ветров!

О, не кляни ее за то, что Идумеи
На ней клеймом горит таинственная ночь!
Крыло ее в крови, а волосы как змеи,
Но это дочь моя, пойми: родная дочь.
Когда чрез золото и волны аромата
И пальмы бледные холодного стекла
На светоч ангельский денница пролила
Свой первый робкий луч и сумрак синеватый
Отца открытием нежданным поразил,
Печальный взор его вражды не отразил,
Но ты, от мук еще холодная, над зыбкой
Ланиты бледные ты склонишь ли с улыбкой
И слабым голосом страданий и любви
Шепнешь ли бедному творению: «Живи»?
Нет! Если б даже грудь над ней ты надавила
Движеньем ласковым поблекшего перста,
Не освежить тебе, о белая Сивилла,
Лазурью девственной сожженные уста.

Бессонницы числом астрального декора
Над ониксом ногтей немотствующий фикс,
Как Феникс, окрылясь, из пепла явит икс,
Но амфора пуста для траурного сбора.

Оглохшей скорлупой мерцает гулкий мникс,
Пустой библибилон ликующего вздора,
Которой, час настал, Хранитель Уговора
Исчерпать обречен слезами полный Стикс.

На севере, застыв в плену зеркальном взора
Над схваткой родовой, где крест вакантный, скоро
Узрит единорог ее бесплотных никс,

Нагая, мертвая, без скорбного убора,
Невинным облачком в потемках коридора
Семь отраженных звезд, подобно, сакрификс.

Едва коснется тень заветного числа,
Как давняя мечта под сводами гробницы,
До ломоты в костях, желанная, приснится,
Победно распрямив во мне свои крыла.

В эбеновом дворце, где смерть переплела
— О, царственный соблазн! — созвучий вереницы,
Ты будешь, как гордец, обманутый в темнице,
Чей одинокий взор вдруг ослепила мгла.

Когда из звездных бездн, как отзвук иноверий,
Падет вселенский блик причудливых мистерий
На недостойный мир сквозь вечное всегда,

Пространство, возродясь, отвергнет изначальность
И низкие огни покатятся, — тогда
Астральным таинством зажжется гениальность.

На, Нищий, но пока, дабы убраться вон,
Иссохшего сосца задерганное вымя
Кругляш за кругляшом не выжмешь этот звон.

И странного греха задумчивое имя…
Под пылкий рев фанфар слюнявыми, скорей,
И вдуй, чтобы свилось, хрипливое, своими.

Охряпистый болван с подскоком у дверей,
Не хочешь ли нюхнуть щекочущими зелье,
Которое, давай, кури его, ноздрей.

И вдребезги дурман стеклянное веселье!
В заманчивых вещах узнать известный толк?
И пей свою слюну, счастливый от безделья.

С прелестного бедра срывать, быть может, шелк?
На нищего глядят нарядные красотки,
Шум княжеских кафе пока еще не смолк.

Ты выйдешь, старый бог, с коленцами в походке,
И выпустишь струю, урча своим нутром,
И звезды у тебя тогда зажгутся в глотке!

Ты можешь сверх того украситься пером
И засветить свечу дорогою обратной
Святому — разрази меня на месте гром!

Не вздумай понимать, что речь мою превратной.
Ты будешь подыхать — я стану глух и слеп,
Поэтому прощай, забудь меня, о брат мой.

Смотри же, не купи на эти деньги хлеб!

К веснушчатому дню, где дремлет, светл и тих,
Осенний теплый лоб в рыжинках золотых,
И к зыбким небесам заоблачного взгляда
Влечет мой грустный взор, как будто в чаще сада
Вздыхающий фонтан к лазурной вышине,
К Лазури, что, смеясь в зеркальной глубине,
Любуется своим бездонным отраженьем,
Роняя вниз, вослед за мертвенным круженьем
Листа, что проалел холодной бороздой,
Свой длинный желтый луч, надломленный водой.

В улыбке пополам с подавленным зевком
Мешая горечь слез с беспечностью влюбленной,
Ты дремлешь, ослабев, сомлевшая, ничком
Под солнцем, на песке — от страсти утоленной.

Был в странной тишине так глух и незнаком,
О робость губ моих! твой голос утомленный:
«Нам в мумию одну в гробнице под песком
Не слиться никогда в пустыне раскаленной!»

Но волосы твои — та теплая река,
Где душу утопить, уснуть бы на века,
Достичь Небытия… О, если бы ты знала!

Поплачь, я выпью тушь с ресниц твоих, и в ней,
Быть может, отыщу для сердца, что устало,
Покой голубизны, бесчувственность камней.

Как слабый человек, оставленный в больнице
Среди постылых стен, подъемлет жадный взор
К распятью, что глядит, зевая, как клубится
Зловонный фимиам в банальной складке штор,

И, в корчах распрямив свое гнилое тело,
Он тянется к окну, где буйствует рассвет,
Прильнувши лбом к стеклу, впивать оцепенело
Щетинистым лицом прекрасный, яркий свет,

И воспаленный рот, изведав скорбь утраты,
А прежде юный, пить восторг лазурных струй,
И пачкает слюной горячие квадраты,
Вонзая в пустоту блаженный поцелуй,

И, презирая смрад кадила и елея,
И время, что течет бессмысленно и зря,
Смотреть через стекло, от радости хмелея,
Как медленно встает кровавая заря,

Где золотых галер воздушные армады,
Как лебеди, плывут по пурпурной реке,
Чьи сеют молнии душистые громады
С такой беспечностью в лазурном далеке!

Так, оскорбясь, душой, погрязшей в липкой мрази,
Где жрет само себя, вдыхая смрадный чад,
Желанье отыскать ошметки этой грязи
И матери вручить, кормящей своих чад.

И я припал к окну в бессилии жестоком,
Чтоб не смотреть вокруг и, в зеркале стекла,
Омытом голубым, как золото, потоком,
Узреть и возомнить из грязного угла:

Я — Ангел! Я люблю, я жду, я умираю.
Пусть стекла будут сном, условностью, мечтой,
Что рвется изнутри к возвышенному краю,
Как лучезарный нимб, зажженный Красотой!

Но тщетно, этот мир сильней. Его уродство
Низвергнуло меня в блевотину и гной,
И вот, осатанев от мерзости и скотства,
Я зажимаю нос перед голубизной!

И, выломав кристалл, измученный, теперь я,
Как оскверненный монстр, ползу на животе,
Чтоб выброситься вниз на крылиях без перьев!
— Рискуя не упасть в бездонной пустоте?

Пожаром волосы взметнулись в точке высшей
Восторгов (не успев развиться до конца)
И диадемою над западом нависшей
Угасли падая вдоль юного лица

Но облаком живым не вздохом золотистым
Искрящийся огонь невидимый для всех
Как прежде пробежит по темным аметистам
Очей где теплота таится или смех

Над дерзкой наготой влюбленного чьи взоры
Бесславят женщину наивным торжеством
К чему божественным рукам ее узоры
Незаходящих звезд как в вихре огневом

Сверкают волосы сомненья опрокинув
Победным факелом пылает дождь рубинов

В окне, таимом темнотой,
Как встарь, зажегся блеск тяжелый
Мандоры, прежде золотой,
Звеневшей с флейтой и виолой,

И требник, ветхий и простой,
С торжественным стихом начальным,
Раскрыт монахиней святой,
Как встарь, на гимне величальном.

Но ангел озарил стекло,
Неслышно пролетая мимо,
И арфой в руки ей легло
Крыло ночного серафима,

И в полумраке витража
Ни струн, ни флейт, ни величанья:
Под пальцами, едва дрожа,
Струится музыка молчанья.

Ночей безмолвных дочь нам дарит Идумея!
К лампаде ангельской, задуть ее не смея,
Заря бесперое приблизила крыло
И, кровью затопив холодное стекло,
Проникла в комнату, где медный дым курений,
О пальмы! приоткрыл одно из тех творений,
Что в спазмах неживой бесплодной пустоты
Рождают ненависть отцовскую, но ты,
Кормилица и мать, в стерильно-белой спальне,
Где голос твой парит виолы музыкальней,
Комок беспомощный не сможешь оттолкнуть!
Сивилла, вялою рукой сжимая грудь,
Вспоишь ли ты уста, что без лазурной дали,
Без девственной зари так долго голодали?