Стихи Стефана Малларме

О символ роковой счастливых наших дней!Я не нашел бы слов безумней и бледнейПоминовения, взывающего к вереВ загробный коридор, и у последней двери,В загробный коридор, и у последней двери,Кратэр, где гибнет день в кольце драконьих крыл,Не подыму он пуст! Не сам ли я накрылПорфирной глыбою твой саван бесполезный!Погаснут факелы, разбиты о железныйБестрещинный затвор, — засыпан темный ров!Но вы, избранники обрядовых пиров,Посмертно созванных исчезнувшим поэтом,Не можете не знать, что в саркофаге этомОн весь — он будет здесь до пепельных минут,И только отблески окна не преминутЗажечься памятью призванья, что гостилоВ лучах, великого, но смертного светила.Неподражаемый, беспримесный, такой,Каким через века не станет сброд людской,Толпа, гудящая у скорбного надгробья:«Мы будущих теней бесцветные подобья!» —Орнамент, вытканный на траурной стене,Тоска прозрачных слез мне тягостна вдвойне,Когда, окостенев на шатком катафалке,Недолгий гость земли, торжественный и жалкий,Не отозвавшийся на стих священный мой,Преображается, невидящий, немой,В героя жданного потусторонней встречи.Клоками дымными непознанных наречийВ провал Небытия уносятся слова:«Земля, чьей памятью, чьим прошлым ты жива?» —«Не знаю…» — тусклый крик ответит, замирая.Волненье высшее, тревожный трепет раяНаходят наконец провидческий покойВ расчетах Мастера, чей голос колдовскойХранит немало тайн для Лилии и Розы:Мистерия имен сильнее, чем угрозыСтереть бессмертный след великого труда.Забудьте темный культ! Поймите, никогдаВеличье гения не станет тусклой тенью!Свершая горний долг, обещанный цветеньюЗемных садов и рощ, исчезнет он, и вамОстанется внимать неумершим словам,Дрожащим в воздухе во имя строгой честиУхода мирного — слова и розы вместе!Пурпурный пьяный дождь в торжественных лучах,И ни один цветок алмазный не зачах,Очерченный пером и взглядом непорочным.Поэт наперекор видениям непрочным,Враждебным подлинно духовному труду,Проводит дни свои в непризрачном саду,Покуда Смерть сама на перепутьи близкомНе обозначится поклонным обелиском,И не умолкнем мы, как замолчал Готье,И не закроет нам глаза Небытие,Навеки под плиту упрятав роковуюМолчанье жадное и полночь гробовую.

Гипербола! Как из гробницы,Восстань над памятью умов,Легко перелистнув страницыВ железо забранных томов! Сердцам, что к созиданью склонны,Слагая вечный мадригал, —Гербарий, лоции, каноныЯ кропотливо сберегал. Сестра, тот берег над лагунойОткрылся только нам двоим,Очарованье ночи луннойЯ робко сравнивал с твоим. Но век педантства привередлив,Почтенный взбудоражен век,Засомневаться не замедлив,Что мы, из-под закрытых век, Тот южный остров разглядели(Достойный крючкотвор умен!) —Фанфары зорь и в самом делеНе протрубят его имен! Да, этот остров над волнамиБыл явственней, чем наяву,Цветы огромные над намиТянулись молча в синеву, И ярко вспыхивали нимбыВокруг диковинных громад:Парить в пространстве им одним бы,Ожесточая аромат! Как будто лес гигантский выросПлывущих в небе орхидей,Дабы заговорил папирус,Как новый патриарх идей! Но тотчас эту мысль отбросил:Смеялась спутница моя,К заботам будничных ремесел,К пергаментам вернулся я. Так знай же, племя казуистов,Стоящее по берегам:Рост этих стеблей был неистов,Не то, что монотонный гам И сетованья (не твои ли,Надменно-лживая толпа?)«Вы щедрый остров утаили,Или не пройдена тропа, Где море, отступая, зыбитЗа валом вал, гранит изъев?»На всех небесных картах выбитНезабываемый рельеф! И в каждой новой ипостаси,Сестра, твой взор запечатлен,Ты шепчешь имя: «Анастасий!»,Столетий отвергая тлен, И, заглушив гробницы голос(«Пульхерия», — гудит гранит),Грядущих гимнов гладиолусОгнем полнеба заслонит.

Для неведомых наречийВстрепенулся и затихС небесами жаждет встречиЗарождающийся стих Блеском крыльев голубиныхБелый веер засверкалЭто он мелькнул в глубинахЗолотых твоих зеркал (Где незримо оседаяПредвещая столько злаОбо мне грустит седаяНесметенная зола) Над рукою истомленнойВьется веер окрыленный

Соскальзывая к бездорожьюПо воле Грезы-госпожи,Крыло мое невинной ложьюВ руке счастливой удержи. Прохлада пленных дуновенийОпять витает над тобой,И с каждым взмахом дерзновеннейРаздвинут купол голубой. То опускаясь, то взлетая,Весь мир, как поцелуй, дрожит,Не вырастая и не тая,Он сам себе принадлежит. Задумайся о счастье кратком,Когда, таимый ото всех,По сомкнутым сбегает складкам,От края губ, твой робкий смех. На землю розовое летоЗакатным скипетром легло,Так в тихом пламени браслетаНедвижно белое крыло.

Хозяйке юной отказатьНе мог я в просьбе пустяковойС улыбкой начал я срезатьСтволы для флейты тростниковой Я пробежал десяток гаммИ верил мой дебют удаченИграл я лесу и лугамНо был признаться озадачен Подняв глаза от тростникаНе слишком ли я был отваженНеловким пальцам старикаНельзя касаться звонких скважин Заставил этих неумехПодделывать девичий смех

Порой мне кажется под неподвижной мглой,Что камни вдовые, янтарно-восковые,Уронят дымчатый покров на мостовые,И древности налет сойдет за слоем слой. Как будто редкостным бальзамом и смолойДохнули на меня громады вековые,С каким волнением мы встретились впервые,Друзья старинные из жизни небылой. Банальность навсегда из Брюгге вы изгнали,Рассвет, дробящийся в заброшенном канале,Торжественный парад безмолвных лебедей. Здесь память для меня иную даль открыла:В старинном городке я повстречал людей,Чей просветленный дух вознесся легкокрыло.

Миледи,не для вас неврозы светских дамИ розы, что шелков шнурованных жеманней,Вам не пылать в слепом огне эротоманий,К алмазным, плачущим прислушиваясь льдам. Скандальных бурь назло завистливым годамНет в нашем будничном безжертвенном романе:Гоня ревнивую тоску непониманий,Я чувства честного вовеки не предам. Вы не поверите, внимательная Мэри,Но каждый новый день мне платит в полной мереОчарованием знакомой новизны. Так веер в комнате однообразно веетИ удивляется, что встречи не скучны,И сердце ровное для дружбы не черствеет.

Ты кажешься такой далекою, такойЖеланно-близкою, как будто влагой зыбкойТуманится хрусталь, и я вдохнул ошибкойДурман, витающий над смесью колдовской. Об этом знаешь ты, доверчивый покойОпять продлен твоей безоблачной улыбкой,Ты после стольких лет сияешь розой гибкойНад стародавнею, над завтрашней рекой. Сердечный стук ночной томит меня, не скрою,И утихает вдруг, назвав тебя сестрою:Каких бы новых я имен ни произнес, Покорный ученик, я замолчу, волнуемИною нежностью в шелках твоих волосЗапечатленною неслышным поцелуем.

Фавн Вам вечность подарить, о нимфы!Полдень душныйРастаял в чаще сна, но розово-воздушныйРумянец ваш парит над торжеством листвы.Так неужели я влюбился в сон?Увы,Невыдуманный лес, приют сомнений темных, —Свидетель, что грехом я счел в роптаньях томныхПобеду ложную над розовым кустом.Опомнись, Фавн!..Когда в пылании густомВосторг твой рисовал двух женщин белокожих,Обман, струясь из глаз, на родники похожих,Светился холодом невинности, но та,Другая, пылкая, чьи жгучие устаПьянят, как ветерок, дрожащий в шерсти рыжей,Вся вздохи, вся призыв! — о нет, когда все ближеЛенивый обморок полдневной духоты,Единственный ручей в осоке слышишь ты,Напевно брызжущий над флейтою двуствольной,И если ветерок повеет своевольный,Виной тому сухой искусственный порыв,Чьи звуки, горизонт высокий приоткрыв,Спешат расплавиться в непостижимом зное,Где вдохновение рождается земное! О сицилийское болото, день за днемЯ грабил топь твою, снедаемый огнемТщеславной зависти к величью солнц, ПОВЕДАЙ,«Как срезанный тростник был укрощен победойУменья моего, и сквозь манящий блескВетвей, клонящихся на одинокий плескУсталого ключа, я вдруг увидел белыйИзгиб лебяжьих шей и стаи оробелой(Или толпы наяд!) смятенье!»Все горитВ недвижный этот час и мало говоритТому, кто, оживив тростник, искал несмелоГармонии, когда листвою прошумелоИ скрылось тщетное виденье многих жен:Потоком древнего сиянья обожжен,Вскочив, стою один, как непорочный ирис! О нет! не быстрых губ нагой и влажный вырез,Не жгучий поцелуй беглянок выдал мне:Здесь на груди моей (о Фавн! по чьей вине?)Еще горит укус державный — но довольно!Немало тайн таких подслушивал невольно,Обученный тростник, что так бездонно пуст,Когда, охваченный недугом жарких уст,Мечтал в медлительных, согласных переливах,Как в сети путаниц обманчиво-стыдливыхМы песней завлечем природы красотуИ заурядных спин и бедер наготу,По замыслу любви, преобразим в тягучийТомительный поток негаснущих созвучий,Не упустив теней из-под закрытых век. Сиринга, оборви свирельный свой побег!Дерзай, коварная, опять взойти у влажныхОзерных берегов, а я в словах отважныхКартиной гордою заворожу леса,С невидимых богинь срывая пояса!Вот так из сочных грозд я выжимаю мякотьИ, горечь обманув, решаюсь не заплакать:Смеясь, спешу надуть пустую кожуруИ на просвет слежу пьянящую игруОгней, встречающих мерцаньем ночь седую. О нимфы, ПАМЯТЬЮ я кожицу раздуюПрошедшего: «Мой взор пронзал снопами стрелКамыш, где я сквозь пар купанье подсмотрелБессмертных спин, страша листву рычаньем гнева.И вдруг алмазный всплеск! Бегу и вижу: деваСпит на груди другой, — к невинности ревнив,Я подхватил подруг и, не разъединивПереплетенных тел, укрылся под навесомНе слишком строгих роз, чей аромат над лесомК светилу ярому возносится сквозь тень:Там наши пылкие забавы гасит день».О ноша девственных взбешенных обольщений,Укора твоего нет для меня священней,Когда отчаянно ты губ моих бежишь,Бледнее молнии, рыдаешь и дрожишь!От ног бесчувственной наяды к сердцу томнойПередается дрожь и, вид отбросив скромный,Она вдыхает хмель дурманящих паров.«Испуг предательский в душе переборов,Лобзаний спутанных я разделяю гущиИ, раздражив Олимп, объятья стерегущий,Упрятать тороплюсь самодовольный смехВ колени маленькой богини (без помехЕй овладел бы я, но от сестры влюбленнойНе отнял — я все ждал, что пыл неутоленныйПереметнется к ней), кто думать мог, что вдругДобыча выскользнет из ослабевших рук,Разъятых смутными смертями, не жалеяПохмельных слез моих. Смириться тяжелееС неблагодарностью».Что искушать богов!Пусть, волосы обвив вокруг моих рогов,Другие поведут меня к счастливым чащам.Ты знаешь, страсть моя, как, зрелым и звенящим,Взрывается гранат в густом гуденье пчел,И кто бы кровь твою в тот миг ни предпочел,Она бежит, томясь, навстречу жадной плоти.Над гаснущей листвой, в золе и позолоте,Прощальные пиры зажжет закатный хром,О Этна! из глубин твоих бессонный громПрольется, лавою кипящей обжигая,Венеры над тобой мелькнет стопа нагая!В объятиях моих — царица!Не спастисьОт неизбежного возмездья.Возвратись,Безмолвная душа к полуденному зною,Где плоть усталая смирится с тишиною, —Там опьяняющих лучей я выпью сокИ, голову склонив на страждущий песок,Забуду дерзкие кощунственные речи. О нимфы! И во сне я с вами жажду встречи.

Над человеческим оцепенелым стадом,Где черным знаменем ревет разбойный шквал,Угрюмо высятся исхлестанные градом Бродяги, чей призыв и нас не миновал,Взывают о глотке лазури исполины,Как в цедру горькую, вгрызаясь в Идеал. Он заменил им все и амфоры из глины,И посохи, и хлеб, — в пустынные места,К морям, лежит их путь, неодолимо-длинный. Отставшие хрипят, любуясь, как густаИх собственная кровь, вскрывающая вены, —Целуй, о Смерть, целуй умолкшие уста! Архангел оборвал поход их дерзновенный,Когда на берегу возвысился морскомИ в сердце слабым меч вонзил благословенный. Мечту и скорбь они всосали с молоком.Горда сынами Мать, а люди на колениГотовы пасть, едва в угаре бунтовском Вскипит их стон, и нет рыданья вожделенней!Они утешены, им мелочность чужда,А следом, под дождем плевков и оскорблений, Плетется гаеров освистанных орда.Таких же точно слез со щек они не стерли,Дорожный прах они глотают без стыда, Но балаганный вой застрял в бессильном горле,Не вызвав жалости услужливой толпы, —О Прометеев род, отвергший клекот орлий! В безводные пески свернут они с тропы,Туда, где злобный Рок, как царь, чинит расправу,И кинутся лобзать сатраповы стопы. Любовь сквернителю святыни не по нраву:Семейной кляче он взбирается на круп,И вмиг счастливая чета летит в канаву. А стоит флейтой вам коснуться робких губ,Мальчишки рассмешат зевак нелепой позой,Повыставив зады наглей гремящих труб. А стоит женщине украсить платье розой,Он изжует цветок и, трупа лиловей,Ей выплюнет на грудь с распутною угрозой. Кривое канотье надвинув до бровей,В огромных сапогах при карликовом росте,Хохочет сластолюб, и скопище червей В подмышках гнилостных клубится, вызов бросьтеРастленному, увы, скрежещущий клинок,Как лунный луч, пройдет сквозь призрачные кости. Того, кто в гордости священной одинок,Бессильны оскорбить завистливые слухи,А эти, чтобы мстить, готовы сбиться с ног. Над ними нищие куражатся старухи,Толпа, орущая: «Танцуй, кривляйся, пой!»,Когда пустеет жбан и заурчало в брюхе. Поэт на ненависть и жалость не скупой,За бесприютный дар не ведая расплаты,Вам скажет: «Это сброд ничтожный и тупой. Свершайте подвиги и, как табун крылатый,Упейтесь славою на девственном ветру,Не пятьтесь конницей, закованною в латы! Достойным фимиам курите на пиру,Но гаерский колпак — посмешище прямое!Постыдно продолжать нелепую игру». Теперь, когда в лицо им вылили помои,В разочарованной провидческой хандреОни, изобразив отчаянье немое, Спешат повеситься на первом фонаре.

Печалилась луна. Восторг неуловимыйРыданьями виол струили серафимы,И музыка текла с невидимых смычковВ лазурь дымящихся, туманных лепестков.Ты первый поцелуй узнала в тот счастливый,Благословенный день, — дурманные приливыТерзали душу мне, пьянея от мечты,Не оставляющей похмельной пустотыСердцам, что навсегда с ревнивой грустью слиты.Я шел, уставившись в изъеденные плитыСтаринной площади, когда передо мной,Смеясь, возникла ты под шляпкою сквознойИз отблесков зари, так в полумраке тонкомЯ зацелованным, заласканным ребенкомСледил, как добрая волшебница, во сне,Снежинки пряных звезд с небес бросает мне.

Прозрачно стих безгрешный мойХрустального коснется края:Так стайка нереид, играя,Мелькнет за пенною каймой. Смотрю на брызги за кормой —Дозорным был еще вчера я, —Друзья, напрасно ночь сыраяГрозит нам новою зимой. Волна пьянит меня пустое!Заздравный этот кубок, стоя,Я подниму за все, что сам, Скользя над темною водою,Доверил белым парусамПод одинокою звездою.

Глазурной Гебе я завидую, принцесса,На чашке, что к губам прильнула дорогим,Но не дерзнет аббат стать богом в чаще лесаИ на фарфор к тебе не явится нагим. К помаде больше ты питаешь интереса,Болонкой не прижмешь меня к шелкам тугим,Я не придворная забава и не пьеса,Но, кажется, меня Вы предпочли другим. Так прикажи… Завит искусством ювелираТвой локон золотой, твой смех — трава для клираОвец, отзывчивых на прихоть госпожи. Так прикажи, и я на флейте заиграю,На веере любви присяду робко с краю,Стать пастухом твоих улыбок прикажи!

Пьянеть в озерах глаз, как будто нет давноШута, что черноту и грязь фонарной сажиДвижением руки преображал в плюмажи:Я в парусиновой стене прорвал окно! Из омута измен не выплыть, и смешно,Что Гамлета тоска, всегда одна и та же,Сметет мой зыбкий склеп, — навек исчезнув даже,В исконной чистоте я опущусь на дно. Но вот под кулаком запела медь кимвалаИ наготу мою жемчужную сковала:Внезапный блеск, искрясь, лицо мне опалил. Как мог я не понять (полночный ужас кожи!),Что смытый ледяной водою слой белил,Неблагодарному, мне был всего дороже!

Обуреваемой страстями негритянкеЮницу вздумалось приворожить к плодам, —Под рваной кожурой о знойные приманки! —Обжора к дьявольским готовится трудам: К тугому животу примеривает грудиИ вскидывает вверх (попробуй-ка достань!)Ботинки черные — подобья двух орудий,Раздвоенный язык, слюнявящий гортань. Газелью наготу к себе прижала грубо,Слонихой на спину упала и лежит,Любуется собой, смеется белозубоЗакланнице, чья плоть испуганно дрожит. А между бедрами, под приоткрытой кожей,Где чаща черная таинственно густа,Светлеет розовый, на перламутр похожий,Ненасытимый зев причудливого рта.

От запахов лекарств и жесткого матраца,От неизбежного распятья на стенеОсатанел больной, ах, только бы добратьсяДо безучастных штор на розовом окне! Встает, но не затем, чтоб старческие мощиСогреть, он жаждет свет увидеть на камнях,Небритою щекой прижаться, грудью тощейПриклеиться к стеклу в рыжеющих огнях. Упиться синевой, дразнящей плоть гнилую,Так страсти аромат вдыхал он молодым,Теперь слюнявому подставлен поцелуюВзамен девичьих плеч закатный теплый дым. Он жив! он поглощен не запахом елея,Не кашлем, к дьяволу лекарственный настойИ мерный маятник! там, вдалеке, алеяНад кровью черепиц, в лазури золотой, Как стая лебедей, но тоньше и безмолвней,Галеры стройные зарей озарены,Плывут, баюкая изломы дерзких молний,Воспоминаньями навеянные сны! Вот так и я бежал от грубых и бездушныхКалек, что в сытости успели закоснеть,От жадных псов, чья страсть копить в каморках душныхДля ощенившихся подруг гнилую снедь. К рассветным окнам я взываю о защите,От жизни оградясь прозрачной полосой,Благословения иного не ищите!В стекло, омытое безгрешною росой, Войду я и умру, но ангелом ЭдемаВоскресну, — таинством, искусством станешь ты,Окно! мечты мои горят, как диадема,На дряхлой синеве бессмертной Красоты! Увы, несносный прах, как прежде, мой хозяин!В прибежище былом нашел я западню:Надменной тупости блевотиной измаян,От светлой вышины лицо я заслоню. Всю горечь испытав, осмелюсь ли теперь яРазбить облитую помоями слюду?Надломлено крыло, бегу, роняя перья,И страшно, что в провал звенящий упаду.

Из вековых лавин лазурного стекла,И млечности снегов, и ночи звездно-луннойТы чаши в первый день творенья извлекла,Святые для земли нетронутой и юной. И гладиолусы лебяжьего пруда,И лавр гонимых душ, больных непоправимо,Цветок примятых зорь, пунцовых от стыда,Под благодатною стопою херувима, И мирт, и гиацинт в блестящих лепестках,И розу нежную, как женственное тело,В Иродиадиных пылающих шелках,Где кровь жестокая победно загустела! Нагую лилию ты подарила нам,И белизна ее церковно-восковаяПлывет по медленно вздыхающим волнамК мечтательной луне и плачет, уплывая. На систрах мы тебе осанну возгласим,Окурим ладаном, дымящимся в кадиле,Мадонна, благостный восторг неугасим,Садами праведных мы душу усладили. Праматерь, на твоей взросли они груди!Бальзамов будущих стекло разбей, разбрызниИ благовонную погибель приведиПоэту, чахлому от затхлой этой жизни.

Весне болезненной безмолвно уступилаЗима пора надежд и светлого труда, —Растекшись по крови, бесцветной, как вода,Все существо мое зевота затопила. Железным обручем сдавило мне виски,Как будто скобами прижата крышка гроба,Один брожу в полях и разбирает злоба:Так разгулялся день, что не унять тоски. На землю упаду, здесь аромат разлилиДеревья, здесь мечту похоронить я рад,Изрыв зубами дерн под стебельками лилий, А скука ширится от солнечных оград,Где наглая лазурь качается со смехом,И пестрый гомон птиц ей отвечает эхом.

I Ты что-то видела во сне,Проснись сердитой незнакомкой,Но смехом утренним не комкайКрыла на теплой простыне. Не исповедуешься мнеДыханием надежды ломкой,Проснись сердитой незнакомкой,Ты что-то видела во сне. Две розы в сонной тишинеЛегко затмит краской негромкойРумянец, вспыхнувший за кромкойОчей в алмазной глубине,Ты что-то видела во сне. II Меня опять полюбишь тыНо пусть молчат об этом губыПорвутся надвое цветыСлова для роз излишне грубы Улыбки солнечно-чистыИ тусклы песенные трубыМеня опять полюбишь тыНо пусть молчат об этом губы В шелках пурпурной немотыОдин бы поцелуй одну быУлыбку и ночей инкубыКрылами обжигают ртыМеня опять полюбишь ты

I. Сапожник Верность ваксе или вару!Говоря начистоту,Я сапожному товаруЗапах лилий предпочту. Против страннической жаждыМастер трудится в поту,На башмак набьет он каждыйПо свиному лоскуту. Гвозди громкие в подошвыОн вгоняет молотком,Пятки вольные, так что ж выНе уйдете босиком! Он за цену дорогуюПару вам сошьет другую. II. Торговка ароматическими травами Ты лавандовую одурьНавязать не сможешь мне:Не прибьет поэт и лодырьМетлы синие к стене! Уподобясь фарисеюВихревого живота,Ароматов я не сеюИ в отхожие места, Чтобы запах стал игривей,Не скрываюсь воровски,Лучше спрячь в дремучей гривеБлаговонные пучки И к возлюбленному смелоВыйди, вшивая Памела! III. Дорожный рабочий Я к собратьям не ревную:Камни колешь ты киркой,Так коробку черепнуюЯ вскрываю день-деньской. IV. Продавец чеснока и лука Дух чесночный, некрасивыйОтдалит любой визит,Для элегии плаксивойЛук глаза мои слезит V. Жена каменотеса О семье, о сыне помни!Суп для мужа не забыт?Как в гранит каменоломни,Вгрызся он в семейный быт. VI. Стекольщик Солнце, щурясь то и делоНа людскую толчею,Ты стекольщика оделоВ блузу яркую свою. VII. Продавец газет Выкликая заголовки,В снег и в оттепель горласт,Без труда, проныра ловкий,Свежий выпуск вам продаст. VIII. Старьевщица Вмиг разденет взгляд веселый,Ткань оценит и покрой,И в толпе иду я голый,Словно бог или герой.

Не ради твоего податливого телаЯ здесь, мой поцелуй не всколыхнет, пойми,Неправедных волос, ах как бы ты хотелаОтречься от грехов, завещанных людьми. В угарном забытьи мы головы уроним,От совестливых снов отгородив сердца.Так долго ты лгала, что о потустороннемУзнала более любого мертвеца. Порок бесплодием отметил нас обоих,Но черствым камнем он заполнил пустотуТвоей груди, а мне, а мне невмоготу Предсмертный слышать хрип в сердечных перебоях.Я, как от савана, спасаюсь от гардин,Я умереть могу, когда усну один.

Не улиц безобразный вой,Не смерч, что для толпы буффонит,Когда, как сор по мостовой,Он шляпы сорванные гонит, А вихрь, закутанный в муслин,Плясунья, нимфа, чьи колени,Развеивая желчный сплин,Вздымают пену просветлений. Насмешек, остроумья шквал,По истинам избитым выстрел,Он целый мир очаровал,Он и тебя задел, Уистлер, Как шуткой, колкой, но смешной,Подолом юбки кружевной.

Устав от горького бездействия и лени,Порочащей полет победных просветленийИ славу, что меня ребенком увелаОт неподдельного лазурного тепла,Устав еще сильней, стократ сильней от вечнойПовинности копать в ночи бесчеловечнойМогилы новые, изрыв бесплодный мозг(Что вам сказать, Мечты, когда рассветный воскС лиловых роз течет бесцветными ручьями,И рушится земля в почти готовой яме?),Наскучив тягостным искусством, я уйдуОт сострадательных упреков и в саду,Холодный к прошлому и дружеским советам,Без лампы, что ночным одушевляла светомМою агонию, я подражать начнуКитайцу, чей восторг туманит белизнуФарфора лунного, когда на чашке снежнойВыводит он цветок, диковинный и нежный,Но умирающий, так он вдыхал, дитя,Земные запахи и столько лет спустяИх воскресил душой прозрачной и неложной.Для мудрых смерть проста, я выберу несложныйЗадумчивый пейзаж, рассеянной рукойРисую облака над спящею рекой:Белеющий фарфор, нетронутый и строгий,Оставлю для небес, где месяц круторогийЗадел волну, а там, где луч его возник,Три изумрудные ресницы — мой тростник.

I Ни привычного причалаНи плывущих лебедейГде вода бы заключалаОтражения людей До закатного виссонаНе дотянешься рукойМедный отблеск полусонноДогорает над рекой Но отброшенным батистомПромелькнули два крылаОпереньем золотистымПтица воду рассекла Красотою обжигаяТы в реке плыла нагая II Тишиной неудержим,Голос, вверенный Надежде,Показавшийся чужимНебу и лесам и прежде Не звучавший никогда, —Грянул, тотчас умолкая,И ни эха, ни следа,Веришь, музыка такая Только раз звучит для насВ этой жизни, но откудаЗнает он, что мне сейчасЗнает он, что мне сейчасТак же больно, так же худо! Где спастись душе певца,Выплаканной до конца?

Давно прочитаны все книги, плоть томится.Бежать! Я слышу гул: за птицей рвется птицаВ морскую ширь, пьяна от брызг и высоты.Ничто, ни белизной хранимые листы,Ни лампа над столом в безлюдье ночи чернойМне сердца не вернут из синевы просторной,Ни ты, старинный сад, затерянный в зрачках,Ни девочка-жена с ребенком на руках,Прощайте! Стимер мой встает под ветер свежий,Он экзотических достигнет побережий.О скука под пятой безжалостной мечты,В прощальный взмах платка, как прежде, веришь ты,А мачты все скрипят и жадно шторма просят,Обломками в морях потом их волны носят,Без мачт, без мачт! вдали от щедрых островков…Но вслушайся, душа, в напевы моряков!