Стихи Райнера Мария Рильке

Там лап ленивых плавное движеньеРождает страшный тишины раскат,Но вот одна из кошек, взяв мишеньюБлуждающий по ней тревожно взгляд, Его вбирает в свой огромный глаз, —И взгляд, затянутый в водоворотЗрачка, захлебываясь и кружась,Ко дну навстречу гибели идет, Когда притворно спящий глаз, на мигОткрывшись, вновь смыкается поспешно,Чтоб жертву в недрах утопить своих: Вот так соборов окна-розы встарь,Взяв сердце чье-нибудь из тьмы кромешной,Его бросали богу на алтарь.

Как из трясины сновидений, сходуПрорвав ночных кошмаров канитель,Всплывает новый день — вот так по сводуБегут гурты, оставив капитель С ее запутавшеюся в клубокКрылатой тварью, сбившеюся в кучу,Загадочно трепещущей, прыгучей,И мощною листвой, которой сок Взвивается, как гнев, но в перехлестеСвернувшись, как спираль, на полпутиПружинит, разжимаясь в быстром росте Всего, что купол соберет в горстиИ выронит во тьме, как ливня гроздья,Чтоб жизнь могла на утро прорасти.

Завороженная: в созвучьях мираНет рифмы совершеннее и строже,Чем та, что по тебе проходит дрожью.На лбу твоем растут листва и лира, Ты вся, как песнь любви, из нежных слов,Слетевших наподобье лепестковС увядшей розы, чтоб закрыть глазаТому, кто книгу отложил из-за Желания тебя увидеть. КакБудто каждый ствол заряжен,Но медлит с выстрелом, покуда знак Не дан, и ты вся — слух, и взгляд твой влаженКак у купальщицы в пруду лесном,Оборотившемся ее лицом.

Святой поднялся, обронив кускиМолитв, разбившихся о созерцанье:К нему шел вырвавшийся из преданьяБелесый зверь с глазами, как у ланиУкраденной, и полными тоски. В непринужденном равновесье ногМерцала белизна слоновой костиИ белый блеск, скользя по шерсти тек,А на зверином лбу, как на помосте,Сиял, как башня в лунном свете, рогИ с каждым шагом выпрямлялся в росте. Пасть с серовато-розовым пушкомСлегка подсвечивалась белизнойЗубов, обозначавшихся все резче,И ноздри жадно впитывали зной.Но взгляда не задерживали вещи:Он образы метал кругом,Замкнув весь цикл преданий голубой.

Их приготовили к игре постфактум,как будто дело за апофеозом,Что примирит их с предыдущим актомИ каждого — друг с другом и с морозом; Иначе словно не было конца.И тщетно в поисках имен карманыОбыскивали тщательно. С лицаУ губ следы тоски смывали рьяно: Их не сотрешь — видны сквозь белизну.Но бороды торчат ровней и тверже,По вкусу сторожей чуть-чуть подмерзши, Чтоб с отвращеньем не ушли зеваки.Глаза повертываются во мракеЗрачками внутрь и смотрят в глубину.

Эта мука — проходить трясинойНеизведанного в путах дней —Поступи подобна лебединой. Смерть — конечное непостиженьеОснованья нашей жизни всей —Робкому его же приводненью. Подхватив его, речное лоноПостепенно, нежно и влюбленно,Все теченье снизу уберет,Лебедь же теперь, воссев на ложе,С каждым мигом царственней и строжеИ небрежней тянется вперед.

Как спичка, чиркнув, через миг-другойВыбрасывает языками пламя,Так, вспыхнув, начинает танец свойОна, в кольцо зажатая толпойИ кружится все ярче и упрямей. И вот — вся пламя с головы до пят. Воспламенившись, волосы горят,И жертвою в рискованной игреОна сжигает платье на костре,В котором изгибаются, как змеи,Трепещущие руки, пламенея. И вдруг она, зажав огонь в горстях,Его о землю разбивает в прахВысокомерно, плавно, величаво,А пламя в бешенстве перед расправойПолзет и не сдается и грозит.Но точно и отточенно м четко,Чеканя каждый жест, она разитОгонь своей отчетливой чечеткой.

Будто лежа он стоит, высок,Мощной волею уравновешен,Словно мать кормящая нездешен,И в себе замкнувшись, как венок. Стрелы же охотятся за ним,И концами мелкой дрожью бьются,Словно вспять из этих бедер рвутся.Он стоит — улыбчив, нераним. Лишь на миг в его глазах тоскаБолью обозначилась слегка,Чтоб он смог презрительней и резчеВыдворить из каждого зрачкаОсквернителя прекрасной вещи.

В тех странных копях обитали души,Прожилками серебряной рудыПронизывая тьму. Среди корнейКровь проступала, устремляясь к людям,Тяжелой, как порфир, казалась кровь.Она одна была красна. Там былиНикем не населенные леса,Утесы и мосты над пустотою.И был там пруд, огромный, тусклый, серый.Навис он над своим далеким дном,Как над землею — пасмурное небо.Среди лугов тянулась терпеливоИзвилистая длинная дорогаЕдинственною бледною полоской. И этою дорогой шли они. И стройный человек в одежде синейШел молча первым и смотрел вперед.Ел, не жуя, дорогу шаг его,Тяжелой ношей из каскада складокСвисали крепко стиснутые руки,Почти совсем забыв о легкой лире,Которая врастала в левый локоть,Как роза в сук оливковый врастает,Раздваивались чувства на ходу:Взор, словно пес, бежал вперед стремглав,Бежал и возвращался, чтобы сноваБежать и ждать на ближнем повороте, —А слух, как запах, мешкал позади. Порой казалось, достигает слухТех двух других, которые, должно быть,Не отстают при этом восхожденье.И снова только звук его шагов,И снова только ветер за спиною.Они идут — он громко говорил,Чтобы услышать вновь, как стихнет голос.И все-таки идут они, те двое,Хотя и медленно. Когда бы могОн обернуться (если б обернувшись,Он своего деянья не разрушил,Едва-едва свершенного) — увидетьОн мог бы их, идущих тихо следом. Вот он идет, бог странствий и вестей,Торчит колпак над светлыми глазами,Мелькает посох тонкий перед ним,Бьют крылья по суставам быстрых ног,Ее ведет он левою рукою. Ее, ту, так любимую, что лираВсех плакальщиц на свете превзошла,Вселенную создав над нею плачем —Вселенную с полями и ручьями,С дорогами, с лесами, со зверьем;Всходило солнце в жалобной вселенной,Такое же, как наше, но в слезах,Светилось там и жалобное небо,Немое небо в звездах искаженных…Ее, ту, так любимую… Шла рядом с богом между тем она,Хоть и мешал ей слишком длинный саван,Шла неуверенно, неторопливо.Она в себе замкнулась, как на сносях,Не думая о том, кто впереди,И о своем пути, который в жизнь ведет.Своею переполнена кончиной,Она в себе замкнулась.Как плод созревший — сладостью и мраком,Она была полна своею смертью. Вторичным девством запечатлена,Она прикосновений избегала.Закрылся пол ее. Так на закатеДневные закрываются цветы.От близости чужой отвыкли рукиНастолько, что прикосновенье богаВ неуловимой легкости своейБолезненным казалось ей и дерзким.Навеки перестала быть онаКрасавицею белокурой песен,Благоуханным островом в постели.Тот человек ей больше не владел. Она была распущенной косою,Дождем, который выпила земля,Она была растраченным запасом. Успела стать она подземным корнем. И потому, когда внезапно богОстановил ее движеньем резкимИ горько произнес: «Он обернулся», —Она спросила удивленно: «Кто?» Там, где во тьме маячил светлый выход,Стоял недвижно кто-то, чье лицоНельзя узнать. Стоял он и смотрел,Как на полоску бледную дорогиВступил с печальным взглядом бог-посланец,Чтобы в молчанье тень сопровождать,Которая лугами шла обратно,Хоть и мешал ей слишком длинный саван, —Шла неуверенно, неторопливо…

Когда придет зима, деревья жизни?Мы не едины. Нам бы поучитьсяУ перелетных птиц. Но слишком поздноСебя мы вдруг навязываем ветруИ падаем на безучастный пруд.Одновременно мы цветем и вянем.А где-то ходят львы, ни о какомБессилии не зная в блеске силы. А нам, когда мы ищем единенья,Другие в тягость сразу же. ВраждаВсего нам ближе. Любящие дажеНаткнутся на предел, суля себеОхотничьи угодья и отчизну. Эскиз мгновенья мы воспринимаемНа фоне противоположности.Вводить нас в заблужденье не хотят.Нам неизвестны очертанья чувства, —Лишь обусловленность его извне.Кто не сидел, охваченный тревогой,Пред занавесом сердца своего,Который открывался, как в театре,И было декорацией прощанье.Нетрудно разобраться. Сад знакомыйИ ветер слабый, а потом танцовщик.Не тот. Довольно. Грим тут не поможет.И в гриме обывателя узнаешь,Идущего в квартиру через кухню.Подобным половинчатым личинамПредпочитаю цельных кукол я.Я выдержать согласен их обличьеИ нитку тоже. Здесь я. Наготове.Пусть гаснут лампы, пусть мне говорят:«Окончился спектакль», пускай со сценыСквозит беззвучной серой пустотой,пусть предки молчаливые моиМеня покинут. Женщина. И мальчикС косыми карими глазами, пусть…Я остаюсь. Тут есть на что смотреть. Не прав ли я? Ты тот, кто горечь жизниИз-за меня вкусил, отец мой, тыНастоем темным долга моегоУпившийся, когда я подрастал,Ты, тот, кто будущность мою вкушая,испытывал мой искушенный взгляд, —Отец мой, ты, кто мертв теперь, кто частоВнутри меня боится за меня,Тот, кто богатство мертвых, равнодушьеИз-за судьбы моей готов растратить,Не прав ли я? Не прав ли я, скажите,Вы, те, кто мне любовь свою дарили,Поскольку вас немного я любил,Любовь свою мгновенно покидая,Пространство находя в любимых лицах,Которое в пространство мировоеПереходило, вытесняя вас…По-моему, недаром я смотрюВо все глаза на кукольную сцену;Придется ангелу в конце концовВнимательный мой взгляд уравновеситьИ тоже выступить, сорвав личины.Ангел и кукла: вот и представленье.Тогда, конечно, воссоединитсяТо, что раздваивали мы. ВозникнетКруговорот вселенский, подчинивСебе любое время года. АнгелИграть над нами будет.Мертвецы,пожалуй, знают, что дела людские —Предлог и только. Все не самобытно.По крайней мере, в детстве что-то сверхБылого за предметами скрывалось,И с будущим не сталкивались мы.Расти нам приходилось, это верно,Расти быстрее, чтобы угодитьВсем тем, чье достоянье — только возраст,Однако настоящим в одиночкуУдовлетворены мы были, стояВ пространстве между миром и игрушкой,На месте том, что с самого началаОтведено для чистого свершенья.Кому дано запечатлеть ребенкаСреди созвездий, вверив расстояньеЕго руке? Кто слепит смерть из хлеба, —Во рту ребенка кто ее оставитСемечком в яблоке?.. Не так уж трудноПонять убийц, но это: смерть в себе,Всю смерть в себе носить еще до жизни,Носить, не зная злобы, это вотНеописуемо.

Дано мне расставанье ощутить.В чем суть его, теперь мне стало ясно:злой мрак объемлет то,что так прекрасно,чтоб ярче оттенить — и поглотить.Я беззащитен был в минуты эти,меня позвали, бросили; одномне виделось — все женщины на светекак бы слились в то белое пятно.Оно кивало, уж не мне, мелькнулосовсем вдали, мелькало без конца —иль это только ветка деревца,с которого кукушка вдруг вспорхнула?

Жила без ласки, без привета —так, видно, было суждено…Вдруг хлынуло потоком света,-любовь ли, нет ли — все равно.Потом ушло, — она осталась,-глядит на пруд перед собой…Как сон, все это начиналосьи обернулось вдруг судьбой.

Во сне, а быть может, весноюты повстречала меня.Но осень настала, и горькоты плачешь при свете дня.О чем ты? О листьях опавших?Иль об ушедшей весне?Я знаю, мы счастливы были весной…а быть может, во сне.

Как пришла любовь к тебе? Солнца лучом?Или яблони цветом? Иль летним дождем?Или молитвой? Ответь же!Она с неба зарницей счастья сошла,и, сложив два светлых своих крыла,прильнула к душе расцветшей…

И разве то зовете вы душой,что в вас звенит так тонко и неровно,чтоб смолкнуть, как бубенчик шутовской?..Что славы ждет с протянутой рукой?..Что смерть приемлет в тусклой мгле часовни?Душа ли это?А я гляжу в ночи на майский цвет,во мне как будто вечности частицастремится вдаль, в круговорот планет,она трепещет, и кричит им вслед,и рвется к ним, и хочет с ними слиться…Душа вся в этом…

Он знал о смерти то, что знает каждый:она придет и в тьму низвергнет нас.Когда из жизни вырвана однажды —нет, бережно изъятая из глаз,-любимая ушла к теням безвестным,он ощутил и благость, и покойих девичьих улыбок, роем теснымпарящих вместе с пустотой.И с мертвыми тогда сроднился онсвоей любимой ради; с каждым разомон меньше верил слухам и рассказам,потусторонним краем восхищен:и ощупью прокладывал сначалапуть, где идти любимой предстояло.

Ночь так ясна, бездонна и безлика.Уснувший замок. Полная луна.На башне бьют часы, и глубинаприемлет звук, безмолвием полна.Потом крик сторожа и эхо крика.И ветерок. И снова тишина.И словно пробудившись ото сна,печально где-то произносит скрипка: Любимая…

Ты изранил меня крылами,о мой час, улетая прочь!Куда мне деться с моими устами?На что мне день? На что мне ночь? Сиротея день ото дня,я тону в людском равнодушье.Вещи, которым я отдал душу,по частям расточают меня.

Уйти, оставив хаос непокорный,не ставший нашим, нам принадлежа,что, словно горный ручеек проворный,неверно отражает нас, дрожа;покинуть это все, шипами тернацепляющееся за нас, уйтии обрестиТого и Тех, прозрев(они так будничны и так привычны),открыть глаза, увидеть мир вторично,но заново, сменив на милость гнев;внезапно догадаться, как безличнострадание готовит свой посев,чтоб с детских лет нас одарить сполна, –и все ж уйти: черта подведена.Разбередив залеченную рану,уйти: куда? В неведомые страны,в далекий край недвижности и сна,стоящий, как кулисы, постояннои безразлично: сад или стена.Уйти: зачем? Но в этом суть порыва,надежды смутной и нетерпеливой,что недомыслием порождена: Тащить всю тяжесть бытия земногои выронить в растерянности, чтобсойти в уединеньи горьком в гроб – И это ли начало жизни новой?

I Она – дитя – на старце возлежала.Ей слуги руки вкруг него обвили.Тянулись сладкие часы в обильесквозь страх пред этой жизнью обветшалой. От бороды его на крик совиныйона порою отводила взор.И ночь подкатывала всей лавинойсо страхом и желаньем к ней в упор. Звезда дрожала, как сестра, поодаль.Прокрадывался запах к ней в альков.И дрогнул занавес. И знак ей подал.И тихо взгляд откликнулся на зов. Но ночь ночей не тронула рабыни.Она не отпускала старика.На царственной она лежала стынии девственна, и, как душа, легка. II Царь, сидя, вспоминал пустой дотладень дел свершенных и страстей в подспудье,собаку, что годами с ним жила.А ночью Ависага вновь свеласвой свод над ним. И жизнь его легла,как на пустынном взморье в дни безлюдья,под этим сводом, чьи созвездья – груди. На миг он, избалованный любовью,увидел сквозь свои седые бровинедвижный и нецеловавший рот.Он знал, что чувств зеленая лозинак его корням пути не обретет.В ознобе он, как пес, что смерти ждет,своей крови искался пред кончиной.

Его недвижный отчужденный ликприподнят в изголовии отвесно.Весь внешний мир с тем, что ему известнооб этом мире было, канул в бездну,в довременьи и безучастьи сник. Никто на свете ведь не знал о том,насколько тесно он был с этим связан:с водою этой, с глубью этой, с вязом, –что было это все его лицом. И до сих пор его лицо – приманкадля шири, что была ему верна.Мертвеет маска, но пока она,как тронутая воздухом изнанкаплода, какой-то миг еще нежна.

В тех городах старинных, где доматолпятся, наползая друг на друга,как будто им напугана округаи ярмарки застыла кутерьма, как будто зазевались зазывалыи все умолкло, превратившись в слух,пока он, завернувшись в покрывалоконтрфорсов, сторонится всех вокруги ничего не знает о домах: в тех городах старинных ты бы могот обихода отличить размахсоборов кафедральных. Их истокпревысил всё и вся. Он так высок,что не вмещается в пределы взгляда, как близость собственного «я» – громаданеобозримая. Как будто рок,что в них накапливается без мерыи каменеет – вечности стена –не то, что там, в низине грязно-серой случайные хватая имена,рядится в ярко-красное рядно,напяливает синие уборы.Здесь были роды, где теперь – опора,а выше – сила и разгон напора, везде любовь, как хлеб или вино,в порталах жалобы любви, укоры,но бой часов – предвестник смерти скорой,и вслед за ним кончаются соборыи рост свой прекращают заодно.

Когда, как богоборец, вкруг собораярится буря с каждым вихрем злей,внезапно ты приковываешь взорыулыбкою блаженною своей. Ласковый ангел! Мудрый солнцелов!Твои уста воистину стоусты,но разве ты не чувствуешь, как густочасы стекают с солнечных часов,где разом цифры дня размещеныи выровнены в строгом равновесьи,и все часы, как спелый плод, сочны? Что в нас ты, камень, понял на свету?И, может быть, твой взгляд в ночной завесееще блаженней смотрит в темноту?

Мы ничего не знаем про уходраз навсегда ушедших. И не намсудить о смерти, забежав вперед,приглядываясь к сдвинутым чертам на маске трагедийного конца.Пока мы здесь разыгрываем ролив надежде славной лицедейской доли, –играет смерть от своего лица. Но ты ушла, и к нам одновременнопроник луч подлинности в ту же щель,в которой ты исчезла с нашей сцены:луч яви, нам неведомый досель. А мы за славой гонимся упрямо,мы упиваемся своей игрой…Но вырвавшееся из нашей драмытвое существование порой нас будто тянет за собой из плена,чтоб вдохновить нас подлинностью яви.И в те минуты мы самозабвенноиграем жизнь, не думая о славе.

Без меня, одна, скажи,ты б могла уснуть, не слышалипы шороха над крышей –голоса моей души? Без меня, без этих слов,еле слышно, оробелок твоему приникших телу,словно сонмы легких снов, без меня, наединес горьким привкусом утраты,словно сад, вдыхая мятыпряный запах в полусне?