Стихи Огюста Барбье

Придет мгновение, когда листва увянетИ пальцы над строкой в бессилии замрут;Отныне хор стихий поэту чуждым станет;Закончен долгий труд. Напрасно красота, изящество и томностьПеред художником миражами пройдут,Напрасно будут звать и скромность, и нескромность!Закончен долгий труд. Над книгою застыв, душа стремится к мигу,Когда пустую плоть с почетом погребут;О, если бы Господь сказал, закрывши книгу:«На славу вышел труд».

Рожденный в той стране, где чист лазури цвет,С нежнейшим именем, в котором лир звучанье,Беспечной Музыки веселое дыханье,Певец Неаполя, любил ты с юных лет. О Чимароза! Где другой такой поэт,Чье озаренное весельем дарованьеНа лица, полные угрюмого молчанья,Могло бы так легко отбросить счастья свет! Но в упоении бездумного успеха,В бубенчиках шута, под тонкой маской смеха,Ты сердце нежное хранил в груди своей. Прекрасен гений твой, мечты всегда живые!Не поступился ты ничем для тиранииИ пел свободе гимн, томясь среди цепей.

Иные с высоты прекрасных плоскогорийВпивают соль ветров, несущихся в просторе,И обращают взор в высокий небосвод;Иные, поклонись восходу утром рано,Выводят корабли на волны океанаИ гордо бороздят лазурь бескрайних вод; Иные, трепетом проникнуты глубоко,Восторженно следят, когда сверкнет с востокаЛучей живительных широкая струя;Иные, не томясь в плену забот нетрудных,Весь день работают в долинах изумрудных»Чтоб вечером заснуть под песню соловья: Как радостны они! Им выпал добрый жребий,Счастливая звезда для них сверкает в небе,И солнце светит им, и полная луна;Рукой Всевышнего, в чьей власти судьбы наши,Избавлены они от самой горькой чаши, —Благая участь им вовеки суждена. А мы, чей тяжкий путь безвыходен и темен,Во всем подобные рабам каменоломенНе потому, что мы осуждены судом, —Нет выбора у нас и нет свободной воли,Мы — дети нищеты, страдания и боли,И шахта черная для нас — родимый дом, Мы — слуги Англии, мы — бедные шахтеры,Мы роемся в земле, мы в ней копаем норы,За шестипенсовик шагаем в шахту мы,Мы рубим уголь там, усталости не зная,И дышим сыростью, а смерть, сова ночная,Над нами кружится среди кромешной тьмы. И горе юноше, который в день весельяПридет, не протрезвясь, — страшнее нет похмелья:В глубинах пропасти он смерть свою найдет.И горе старику, который в темном штрекеЗамедлит шаг — волна зальет его навеки,И погребет его обрушившийся свод. Тебе, о дерзостный, но взявший лампы, — горе!Свое безумие ты осознаешь вскоре:Уж если ты шахтер — не расставайся с ней!Злой дух во мраке ждет — и сгинешь ты задаром:Он тихо подползет голубоватым паром,И, бездыханный, ты замрешь среди камней. О, горе, горе всем! С усердьем небывалымМы трудимся во тьме, но нам грозит обваломВсего один удар тяжелого кайла —И не один из нас с тоскою вспомнит нынеО ласковой жене, о дочери, о сынеВ тот краткий миг, когда обрушится скала. Но все же это мы, затерянные в штреках,Даем энергию судам в морях и реках,Чтобы до гавани доплыть они могли, —Ты солнца свет от нас навеки заслонила,Цивилизация, — для твоего горнилаМы рубим черное сокровище земли. Мы рубим уголь здесь, питая пламя в домнах,Для паровых котлов, для поездов огромных,Для устрашения неведомых племен, —Мы рубим уголь здесь, чтоб все на свете людиСмогли почувствовать могущество орудий,Что против них пошлет туманный Альбион. Мы отданы служить безжалостной маммоне,Мы в тягостном труде даруем блеск коронеИ умножать должны ее сиянье впредь,Чтоб жили радостней, счастливей, беззаботней,Влиятельных господ едва четыре сотни,Всегда готовых нам позволить умереть. О Всеблагой Господь! Поверь, себе в угодуНе просим мы, чтоб ты перевернул природуИ обратил дворцы земные в прах и тлен,Чтоб ты сполна отмстил ученым и богатымИ наши пригоршни чужим наполнил златом, —Нет, мы не требуем подобных перемен; Нет, лишь одну мольбу мы обращаем к небу:Смири сердца владык, о Господи, потребуйОт них внимания хоть небольшого к нам,Пусть низойдут до нас они по доброй воле, —Ведь если червь точить фундамент станет доле,То, всех и вся губя, на землю рухнет храм.

Увы, увы! Зачем громады туч нависли,Запечатляя тень на царственном челе?Кто злобно возжелал, чтоб олимпийцы мыслиВослед иным богам исчезли на земле? Шекспиру славному никто не внемлет ныне;Разящий монолог — как выстрел холостой;И трагик вопиет, как жаждущий в пустыне,Бросая реплики в партер полупустой. Британцы о своем достоинстве забыли:Отринув истину, заблудшие умыХулят трагедию и хвалят водевили,Впадают в варварство и тонут в безднах тьмы, И тем не менее — какому исполинуТак много мерзости в огне спалить дано,Безжалостно в душе людской нащупать дно,Провидеть всю ее туманную пучину? Какой поэт умел в душе, в ее затонах,Найти сокрытую за семь печатей страсть,Кто чувства тайные всегда умел заклясть,Рассудку подчинить драконов разъяренных? Кто так еще умел приподымать завесуНад миром ужасов, над безднами веков,Кто выпустить дерзал чудовищ из оков,Чтоб снова их сковать, подобно Геркулесу? Но жаждет зритель, чтоб затасканный сюжетУвеселял его убого и уныло.Навеки ли лучам верховного светилаБританцы предпочли лампады тусклый свет? Что, равное тебе, смогла создать планета?И суждено ль, чтоб ты из наших душ исчез?О нет! Всесильна ночь, но только до рассвета —Она не кинет тень на светочи небес. О ты, чей ясный путь был крут, но плодоносен,Ты в благодатный час рожден в родном краю,И, от сосцов земли не отрывая десен,Ты истину впитал навеки в кровь свою. Все то, к чему сквозь мрак ты прорубил ступени,Все то, что создал ты движением руки,Все то, на чем печать напечатлел твой гений, —Должно цвести и жить распаду вопреки. Шекспир! В борьбе за жизнь, в бесплодном поединке,Проходят смертные, которым счету нет,Системы рушатся, одна другой вослед,Смывает вал времен людских трудов песчинки, — И только гений твой нездешней силы полн;Взойди же в небеса, над миром гордо рея,Незыблемо займи вершину эмпиреяИ озари прибой безумствующих волн.

Могучий Гутенберг, германец вдохновенный!Когда-то мужественно тыОмолодил своей находкой дерзновеннойЗемли дряхлеющей черты.На рейнском берегу, в ночи животворящей,Свободу гордую любя,О, как ты прижимал ее к груди горящейВ тот миг, блаженный для тебя!Как радовался ты, как веровал сердечно,Что мать суровая родитРебенка красоты и силы безупречной,Который землю победит.В преклонном возрасте пришел ты к вечной ночиИ опочил в сырой земле,Как потрудившийся весь долгий день рабочий,Спокойно дремлющий во мгле.Увы! Как ни светлы заветные надежды,С тобой дружившие тогда,Как тихо ни смежил ты старческие вежды,Устав от честного труда, —Но в целомудренных объятиях — блаженстваНебесного не заслужилИ не вдохнул в свое творенье совершенства,Свойств материнских не вложил.Увы! Так свойственно, так суждено от века:Страдая, веруя, борясь,Чистейшая душа простого человекаПогибнет, втоптанная в грязь.Сначала в облике бессмертного твореньяВсе наши радует глаза:И светлое чело, и пристальное зренье,Что отражает небеса;И звонкость голоса, могучего, как волны,Как нестихающий прибой,Когда он, тысячами отголосков полный,Покрыл вселенную собой;И зрелище, когда неправда вековая,С печатью встретившись в упор,Поникла, кандалы и цепи разбиваяИ опуская свой топор;И гармоническая сила созиданья,Наполнившая города,И стройный хор искусств, и строгий голос знаньяВо славу мира и труда, —Все так чарует нас, так мощно опьяняет,Так упоительно горит,Как будто это май влюбленного пленяет,О светлом счастье говорит.Пред Гутенберговым божественным твореньемНе позабудем — я и ты,Что старец подарил грядущим поколеньямВесь мир грядущей красоты. Но если пристальней и ближе приглядетьсяК бессмертной дочери егоИ если, осмелев, ей предложить раздеться,Сойти с подножья своего, —Тогда бессмертное, сверкающее телоРазочарует, — видит бог! —И явится глазам вознею оголтелойЧудовищ, свившихся в клубок!Мы обнаружим там собак охрипших свору,Облаивающих страну,Зовущих города к всеобщему раздоруИ накликающих войну;Отыщем скользких змей, что гения задушат,Едва расправит он крыла,И жалом клеветы отравят и разрушатНадгробье мертвого орла;Найдем обжорливых, драконовидных гадин,Что за червонец иль за грошПускают по миру, распространяют за деньПотоком льющуюся ложь;Мы табуны страстей продажных обнаружим,Все осквернившие вокруг,Которые живут и действуют оружьемКлыков и загребастых рук. Какое зрелище! Бывает, что при видеВсей этой свалки нечистотНа самого тебя, о Гутенберг, в обиде,Смутится этот или тотДостойный гражданин, и глухо он застонет,Оплакав общую беду,И молча на руки он голову уронит,Пылающую, как в бреду,И обвинит во всем неправедное, злое,Безжалостное божество,И самого тебя объявит с аналояЛихим сообщником его,И проклянет за то, что ты трудился честно,Свободу гордую любя,И, наконец, начнет кричать он повсеместно,Что лучше б не было тебя!

Мой христианский дух терзает червь безверья,Но посреди души искусства столп высок —Сонм высших сил его в священный свет облек,Как освещает луч плиту в глухой пещере. Аллегри, голос твой я слышу в Мизерере,Он мощно сквозь века звучит, суров и строг,К святым местам ведет твой сдержанный смычок,К ногам Спасителя, к высокой райской сфере, Пленясь, моя душа, — хотя она чуждаБожественной любви, — летит с тобой туда,Где голос твой звучит у райского порога. Как Перуджино встарь, вглядевшись в вышинуЯ вижу праведных, одетых в белизну,Которые поют и славословят Бога.

Свирепое море гудит в непогодуИ, голову тяжко подняв к небосводу,То падает, то, накалясь добела,Бросает на скалы людские тела.Пожар завывает грозней и жесточе,Когда в безнадежности пасмурной ночиОн топчет, как дикий табун, города.Но злые стихии — огонь и вода,В их похоти грубой, с их яростью краткой, —Ничто по сравненью с иной лихорадкой.Она леденит наше сердце навек.Смотрите: душевнобольной человек, —Лишь тень человека, — томится годамиПод мрачными сводами, в страшном Бедламе.Плачевное зрелище! Вот он бредет,Низвергнутый в дикую тьму идиот,До пояса голый, согбенный тупица,Бредет он, шатаясь, боясь оступиться,С опущенным взглядом, с бескостной спиной,С руками, повисшими мертвой лозой,С глазами, что смотрят бессмысленно-тускло.И рот, и глаза, и любой его мускул,И низкий, изрытый морщинами лоб —Все, кажется, быть стариковским могло б.Он молод годами. Но, взявши за горло,Безумье к земле человека приперло.И черепом лысым увенчан скелет.И мнится: бедняге под семьдесят лет.Машина оглохшей души бесполезна,Но все-таки вертится в сцепке железной.И днем его небо окутано тьмой.И летом он темен, и мрачен зимой.Уснет, и во сне ничего не приснится.И, дня не заметив, откроет ресницы.Живет он, бесчувственный к бою часов,Он брошен во Время, как в чащу лесов.Слюна набегает, пузырится пеной.Он никнет на ложе свое постепенно.Навеки вокруг темнота, тишина.Когда же он ляжет для вечного снаИ в землю вернется, не вызвав участья, —Материя вновь распадется на части. Смотрите: другой за решеткой не спит,Постель его смята. Он скачет, вопит.Молчания нет в одиночной палате.Он роет солому и рвет свое платье,Как будто в ожогах вся кожа его.Глядит, и белки стекленеют мертво,Зубами скрипит, кулаком потрясает,Кровавая оргия в нем воскресает.Не будь он в цепях, — берегитесь тогда!Попасться в могучие лапы — беда.Двойная дана сумасшедшему сила!Дай только ей волю — рвала бы, крушилаМогильные плиты в столетней пыли,Прошла бы по дальним дорогам земли,Неслась бы в горах грохотаньем обвала,Овраги бы рыла, дубы корчевала.И вот он простерт на земле, и, хоть плачь,Бессилен и наг этот дикий силач.И вертит его колесо вихревое,Сверкая нагими ножами и воя.Парит разрушенье над башенным лбом,Как в небе стервятник парит голубом.И только рычанье да смех беспричинныйВнезапно, как молнии, спорят с пучиной.И если он крикнет — то здесь глубинаНечленораздельного, страшного сна:Горячка справляет победу лихую,Сквозь бедную глотку трубя и ликуя.А смерть не добила страдальца ещеИ сзади стоит и трясет за плечо. Вот так и стоишь пред столбами Геракла:Отвага слабеет, и воля иссякла,Но наглухо вбиты, не дрогнут столбы.И снова о них расшибаются лбы.Загадка для всех мудрецов это зданье.Здесь гибель назначила многим свиданье:Тот явится после утраты души,Внезапно лишенный покоя в глуши,Другой — заглядевшийся слишком упорноВ созданье бездонное, в ад его черный.И грязный преступник, и честный геройПодвержены общей болезни порой.Любого гнетет одинаковой властьюПроклятый недуг, роковое несчастье.И лорд, и король, и священник, и нищий —Все легче соломинки в бренном жилище.Постой у широко распахнутых врат.Здесь гордость и алчность незримо царят.Да, гордость и алчность одни! Их призывуПослушны все твари, кто мыслят, кто живы.Во тьму слабоумья влечет их поток… Прощай же, Бедлам, безутешный чертог!Я глубже проникнуть в тебя не рискую,Я только смотрю на толпу городскуюИ вижу, что яростный гомон и гамЗвучит, как молитва безумным богам,А небо английское, в тучах косматых,Похоже на сумрак в больничных палатах.

Рассыпав блики вкруговую.Уходит солнце почивать.Ввысь на скалу береговуюПойдем парами волн дышать! Мы различим, над морем стоя,Баркасы в отсветах зарниц —Борта их, словно крылья птиц,Воды касаются порою. Увидим мы, как туч слоиВисят над нами мглой туманной,А люди по косе песчанойИдут гуськом, как муравьи, Как тают буруны лихие,Утрачивая голоса;Увидим вольную стихиюПревыше моря — небеса; И там, вверху, на голом склоне,Вдали от шума, молчалив,В ладони взяв твои ладониИ голову к тебе склонив, Под причитания морскиеВ твоей груди услышу стук,И этот тихий, мерный звукПоглотит голоса другие.

Иным даны богатства рая,И дом от роскоши трещит.Дарами щедро осыпая,Судьба, любовница слепая,Счастливцам этим ворожит. На ком-то с ног и до макушкиС рожденья ленты, орденаИ всяческие завитушки —По мне, так это побрякушки,Которым медный грош цена. А тем, чье имя поскромнее,На бога жаловаться грех:Наследством честности владея,Они одеты в ткань, белее,Чем горностая белый мех. Таков и я: вдохнув сознанье,Богатство это бог мне дал,Благое это достояньеМне в час последнего прощаньяОтец навеки завещал. За имя честное, простоеБлагодарю тебя, отец!Хоть и не блещет красотою,Оно сияет чистотою,Как ослепительный венец. Что в жизни может быть дороже,Чем имя честного отца?Ведь имя честное похожеНа капитал, который позжеТы можешь множить без конца. Крыла да будут высшим даромОтца! И не забудем впредь:Талант дается нам недаром;На крыльях молодым ИкаромМы в небеса должны взлететь.

Есть дерево в лесу с величественной кроной —Высокий, статный бук. Покров его зеленыйВкруг серого ствола спадает до корней,Подобно волосам вокруг девичьих шей.И рябью огневой листва его объятаВ короткие часы восхода и заката.Не шелохнется лист, лишь пенье птиц поройПобеги ворожит затейливой игрой.Сюда влюбленные, ведомы лихорадкой,От любопытных глаз скрываются украдкой.И цифры на коре мелькают вновь и вновь,Но век мишурных цифр длиннее, чем любовь.Любовь… А может быть, губительная ЛетаУмчала прочь ее до окончанья лета,И разошлись они, когда осенний шквалГустой листвы с ветвей еще и не сорвал.Но не беда — они под этой сенью были,Из погребов любви напиток свой испили,И пусть какой-то час и длился их союз,Они в ладах с судьбой и знают жизни вкус.

Аббатство мрачное — гигантский мавзолей, —Омытый Темзою и в глубине своейСкрывающий гранит, седой и отсырелый!Гордиться вправе ты блистательной капеллой,И строем башенным, и входом, где в пылиТяжелый пурпур свой влачили короли.Ты вправе с гордостью являть пришельцам плиты,Под коими сыны Британии зарыты —От повелителей в их каменных гробахДо граждан доблестных, чей знаменитый прахОтчизна бережет с почтеньем и любовью;Хоть и не счесть в тебе достойных славословья,Хоть испокон веков и весь заполоненИх изваяньями твой дивный пантеон,Хоть лики светлые Ньютона и ШекспираСияют посреди божественного клира,О скорбный памятник, о саван роковойВеличья гордого и славы вековой!И все же: сонмы душ, краса и цвет народа,Стучатся в пыльные и сумрачные сводыИ молят, чтобы их в кругу святых могилТы средь соперников великих приютил!Они тебя клянут настойчиво и страстноИ хлещут мощными крылами — но напрасно!И потрясает мир, и длится без концаИх исступленный крик, терзающий сердца! Вестминстер! Навсегда ль останусь я мишеньюДля воплей яростных слепого возмущенья,И, прежде чем решил верховный судия,В глазах сородичей всегда ли буду яДостоин адских мук? Ах, на чужом погостеЛежат, скорбя, мои заброшенные кости,И шквалы южные, свирепости полны,Заоблачных высот беспутные сыны,Когда-нибудь взревут над голою равнинойИ прах мой выметут, как прах простолюдина. Вестминстер! Возмужав, сурова и горда,Душа моя к страстям остыла навсегда,Познал я клевету: походкой воровскоюОна вошла в мой дом, его лишив покоя,На ложе брачное пустила скользких змей,И, славой осенен, между детьми своейФантазии живой, я видел руку злую,Что въяве, надо мной победу торжествуя,На лоб повесила мне прозвище, какимМы сумасшедшего, введя в Бедлам, клеймим. Потом подрыли дуб, стоявший в полной силе,Ствол от божественных побегов отлучили,Отца от дочери; за дух мятежный мстя,Отторгли от меня любимое дитя,Крича, что сызмала растление вселю яВ природу чистую его; что поцелуиМои кощунственны; итак, умчали прочь,От сердца оторвав, единственную дочь,И неоглядные легли меж ней и мноюПространства горьких вод, затянутые мглою. Ах, не было и нет мучительней обидДля тех, в чьих жилах кровь высокая бежит.О, злых ударов град! О, тот клинок ужасный,Входящий в глубь души, разящий безучастноЛюбовь нездешнюю, основу из основПорыва пылкого поэтов и отцов!О, пламени укус, неукротимо-ярый!О, плети Эвменид! Неслыханные карыВеков язычества, из вас хотя б однаПохожа ли на боль, что мною снесена? Вот перечень скорбей, которым вплоть до гробаУпрямо обрекла меня людская злоба;Вот раны на боках, — они еще свежи, —То проложили след священные ножи;Неумолимая стихия буреваяНад головой моей металась, завывая,И сердце высохло, став горше и чернейТравы, таящейся среди морских камней,И пенистой волны, какою изначалаПрирода мрачная Британию объяла. Вестминстер! Мне досель успокоенья нет!Иль мало вынес я лютейших зол и бед?Зачем же должно мне страдать и за могилой,Прослывши дьяволом, враждебной людям силой?А угрызения с отравой тонкой их,А реки слез, в полях изгнанья пролитых,А бесконечное томленье агонии?Ах, я ль не искупил ошибки роковые? Вестминстер! Или впрямь навек в твой мирный храмЗаказан вход моим сгнивающим костям?О призрак сумрачный, отвергнутый в отчизне!Бездонна скорбь твоя! Ты по короткой жизниПромчался, словно лев, затравленный в лесах;Гонимый по пятам, летел с грозой в глазахСредь улюлюканья, и посвиста, и лая,Сквозь заросли кустов, повсюду оставляяОтодранную шерсть! Ты в бегстве изнемог,Все тяжелей гудел могущественный скок,И кровь с твоих боков, израненных жестоко,Бежала на песок, как два густых потока. Но попусту ль дышал враждою свет большойК тебе, поэт-боец с кипящею душой;Не твой ли стих стальной, отточенный на диво,Со смехом горьким в грудь Британии чванливой,Как меч карающий, вонзился, рьян и смел,И в сердце у нее так глубоко засел,Что раною она томилась беспредельно,И крик ее всегда звучал тоской смертельной.И открывалась вновь при имени твоемТа рана страшная, горящая огнем? О Байрон, юный бог, ты вызов одинокийШвырнул сородичам враждебным; их порокиТы миру обнажил с бесстрашной прямотой;Но постеснялся ты сорвать покров святой,Столетья долгие как будто пригвожденныйК челу великого спесивца Альбиона —Плотнее чем из мглы и копоти покров,Который в наши дни, недвижен и суров,Раскидывается от края и до края,Род человеческий как в саван облекая. Завесы ханжества ниспали под твоимУдаром гибельным, растаяли, как дым;Но после стольких зол, неслыханных гонений,Несправедливых кар, которые твой генийНапрасным ропотом встречал издалека,Все так же ненависть, как прежде, велика, —И над могилою ее пылают взгляды;Как страшен суд людской! Не знает он пощады.Ничем, о господи, не искупить виныСтрадальцам, кто молвой людской осуждены. О сладостный певец тоски неодолимойСтолетья нашего; о, бездною любимый,Поэт горчайших мук, чья страсть, хлеща, как плеть,Неблагодарное отечество краснетьИ опускать глаза заставила немало;Бок о бок с именем твоей страны блисталоНам имя славное твое, а между темБыл свет большой к твоим страданьям глух и нем,Поторопился он сокрыть тебя во мраке,Не дав тебе лежать в великолепной раке. То — вечная судьба героев, для когоДороже истины нет в мире ничего!Да, испокон веков несчастье исступленноГрызет горящего отвагой Аполлона,Кто твердо предстает пороку на пути,С драконом гибельным дерзает бой вести:О, горе! Кольцами чудовищного гадаСвирепо стиснутый, облит струями яда,Ты поздно ль, рано ли был должен пасть в боюИ, всеми брошенный, истлеть в чужом краю. А общество, немой свидетель агонии,Непримиримостью дыша, как в дни былые,Не пошевелится, чтоб вырвать наконецПитомцев гения из роковых колец!О, благо, если тот палач высокородныйТела отдаст червям и в ярости холоднойЛютей, чем смерть сама, являть не станет власть,Чтоб местью длительной насытить душу всластьИ, жертву новую свалив рукой всесильной,Не будет прах ее тревожить в тьме могильной! Аббатство мрачное, — гигантский мавзолей,Омытый Темзою и в глубине своейСкрывающий гранит, седой и отсырелый!Гордиться вправе ты блистательной капеллой,И строем башенным, и входом, где в пылиТяжелый пурпур свой влачили короли.Ты вправе с гордостью являть пришельцам плиты,Под коими сыны Британии зарыты —От повелителей в их каменных гробахДо граждан доблестных, чей знаменитый прахОтчизна бережет с почтеньем и любовью;Хоть и не счесть в тебе достойных славословья,Хоть испокон веков и весь заполоненИх изваяньями твой дивный пантеон,Хоть лики светлые Ньютона и ШекспираСияют посреди божественного клира,О скорбный памятник, о саван роковой,Величья гордого и славы вековой!И все же: сонмы душ, краса и цвет народа,Стучатся в пыльные и сумрачные сводыИ молят, чтобы их в кругу святых могилТы средь соперников великих приютил!Они тебя клянут настойчиво и страстноИ хлещут мощными крылами. Но напрасно!И потрясает мир и длится без концаИх исступленный крик, терзающий сердца!

Расцвели васильки!Синевы островкиРазукрасили поле.Нам кричат васильки:«Из Парижа на волюНаперегонки!» Люсетта, какая отрадаЛегко и свободно дышать —Окон и дверей открыватьДля этого в поле не надо;Какая отрада глядеть,Как ветер колдует над нивой,Как рожь начинает шуметьСвоей белокурою гривой, На волю из города тянет!Сильней мою руку сожмиИ за руку дочку возьми, —Пожалуй, она не устанет.Малютку подальше ушлем,Пускай собирает цветочки —А мы, притаившись, без дочкиДни молодости вспомянем. Из сини небесной соткался,Рождаясь на свет, василек,Хочу, чтобы синий венокНа дочке моей красовался!Как будто в короне пойдет,И всяк на нее подивится.«Смотрите-ка, лета царица!» —С улыбкою скажет народ, Расцвели васильки!Синевы островкиРазукрасили поле.Нам кричат васильки:«Из Парижа на волюНаперегонки!»

Не всегда у волны, неуемной и бурной,Наиболее мутны струи,Не всегда небосвод беспредельно лазурныйИсполняет посулы свои. Не всегда у цветка, что пестрее денницы, —Изощренней других аромат,Не всегда большекрылые мощные птицыВыше малых пичужек летят. Не всегда человек, беспрерывно скорбящий,Паче многих судьбой обделен,Не всегда и повеса, людей веселящий,Наименее строг и умен. Не всегда в богомолье души исступленнойПламень истинной веры сокрыт,Не всегда многословный и томный влюбленныйНастоящее чувство таит.

Я ныне смерть пою, к людским мольбам глухую,Но в жалобу и плач стихи не облеку я,Хулу в стихи не приведу —Я буду петь ее торжественной хвалою,Как на заре поют светило огневое,Румянящее дол, потемкам на беду. О смерть! Нет никого нигде, во всей вселенной,Кто пред твоим лицом от радости б расцвел;Дрожат синица и орел,Немеет лев, и сын Адама, бренный,Бледнеет, лицезря твой грозный произвол,А между тем лишь ты заботой неизменнойОдна спасаешь нас от зол. Какой кормилице и матери сравнитьсяС тобой в умении дитя угомонить?Какому лекарю доступно научитьсяТакие снадобья могучие варить?Какой стальной клинок, какая шпага может,Как ты, рассечь густую сеть,Которой прежде, днесь и впредьСтаруха-нищета и рабство нас треножат? Когда остыл в груди бессмысленный порыв,Твоя рука легко черту подводит бою;Когда ушел прилив и отшумел отливСтрастей, огонь и пыл унесших за собою,Ты, ты одна ведешь нас к вечному покою,Движенье волн морских навек остановив.К иным приходит жизнь в сияющем обличье,И власть державную даетИной судьбе внезапный взлет,И вся земля дрожит в лихом победном кличе —Но только смерть дает верховное величье;Резцом ваятеля она мягчит чертыИ одевает все покровом красоты. Все то, что свершено в предсмертные мгновенья,Божественных высот несет напечатленье,Самоотверженность и вдохновенный трудПред гробовой доской не знают жалких пут.А крик, пронзивший даль окрестностей Голгофы,Ужасный вопль того, кто в муках в смерть вступал,Знаменовал конец всеобщей катастрофы,Страшней которой мир не знал. Перед тобою, Смерть, владычица седая,Мы виноваты тем, что горек нам твой лик,Что, от него глаза руками укрывая,Как дети, голося и уши зажимая,Мы гоним прочь твой вид и крик. По справедливости — тебя должны мы славить:Твоя рука одна умеет обезглавитьЗлокозненную боль, тиранящую нас,И в огненной печи все горести расплавить,Когда пробьет последний час. Тебя пристало петь, когда бесчестье душитВсе добродетели и все устои рушит,Когда, коверкая умы,Преступные дела огонь сознанья тушатИ отправляют мир в пучину гнусной тьмы. Итак, приди, о смерть! Но без гробов парадных,Без траурных одежд, без выкриков надсадных,Внушающих, что ты — владычица могил.Прочь, череп и скелет в гнилье кровавых вервий,В гробу смердящий прах, плодящиеся черви! —Кому ваш облик мил? У смерти больше нет пугающей повадки,Ее обличье не страшит:Как ангельская речь, ее рассказы сладки,В улыбчивых глазах спокойствие царит.К сынам Адамовым она благоволит —Держа вселенную в божественном порядке,Несчастье и беду с пути убрать спешитИ, радости в раю давая нам в достатке,Верховный суд вершит.

1 Был день, когда, кренясь в народном урагане,Корабль Республики в смертельном содроганье,Ничем не защищен, без мачт и без ветрил,В раздранных парусах, средь черноты беззвездной,Когда крепчал Террор в лохмотьях пены грозной,Свободу юную едва не утопил. Толпились короли Европы, наблюдая,Как с бурей борется Республика младая, —Угроза явная для королей других!Корсары кинулись к добыче, торжествуя,Чтоб взять на абордаж, чтоб взять ее живую, —И слышал великан уже злорадный гик. Но, весь исхлестанный ударами ненастья,Он гордо поднялся, красуясь рваной снастью,И, смуглых моряков набрав по всем портам,Не пушечный огонь на королей низринул,Но все четырнадцать народных армий двинул, —И тут же встало все в Европе по местам! 2 Жестокая пора, год Девяносто Третий,Не поднимайся к нам из тех десятилетий,Венчанный лаврами и кровью, страшный год!Не поднимайся к нам, забудь про наши смуты:В сравнении с тобой мы только лилипуты,И для тебя смешон визг наших непогод. Нет жгучей жалости к народам побежденным,Нет силы в кулаках, нет в сердце охлажденномБылого мужества и прежнего огня, —А если страстный гнев порою вырастает, —Мы задыхаемся, нам пороху хватаетНе более, чем на три дня!

О старый гиббелин! Когда перед собойСлучайно вижу я холодный образ твой,Ваятеля рукой иссеченный искусно, —Как на сердце моем и сладостно и грустно…Поэт! — в твоих чертах заметен явный следСвятого гения и многолетних бед.Под узкой шапочкой, скрывающей седины,Не горе ль провело на лбу твоем морщины?Скажи, не оттого ль ты губы крепко сжал,Что граждан бичевать проклятых ты устал?А эта горькая в устах твоих усмешкаНе над людьми ли, Дант? Презренье и насмешкаТебе идут к лицу. Ты родился, певец,В стране несчастливой. Терновый твой венецЕще на утре дней, в начале славной жизни,На долю принял ты из рук своей отчизны.Ты видел, как и мы, отечество в огне,Междоусобицу в родной своей стране,Ты был свидетелем, как гибнули семействаИгралищем судьбы и жертвами злодейства;Взирая с ужасом, как честный гражданинНа плахе погибал. Печальный ряд картинВ теченье многих лет вился перед тобою.Ты слышал, как народ, увлекшийся мечтою,Кидал на ветер все, что в нас святого есть, —Любовь к отечеству, свободу, веру, честь.О Дант, кто жизнь твою умел прочесть, как повесть,Тот может понимать твою святую горесть,Тот может разгадать и видеть — отчегоЛицо твое, певец, бесцветно и мертво,Зачем глаза твои исполнены презреньем,Зачем твои стихи, блистая вдохновеньем,Богатые умом, и чувством, и мечтой, ^Таят во глубине какой-то яд живой.Художник! ты писал историю отчизны,Ты людям выставлял картину бурной жизниС такою силою и верностью такой,Что дети, встретившись на улице с тобой,Не смея на тебя поднять, бывало, взгляда,Шептали: «Это Дант, вернувшийся из ада!»

Бог несчастных, мрачный дух у стойки,Родич можжевелевой настойки,Ядовитый северный наш Вакх!Вот в невразумительных словахВ честь твою составлена кантата.Эту песню жалобно когда-тоЧерт луженой глоткой подпевал,Затевая адский карнавал.Это память о веселых гимнах,Что во славу ураганов зимнихПел нормандец, пенной брагой пьян,Слушая, как воет океан.Этот вой еще грубей, пожалуй,Чем когда кентавров рать бежалаИ раскатом страшных голосовОглашала глубину лесов. Площадной божок! Тебе людскоеПрозябанье в бедах и в покое.Все тебе — все скверы, все мосты,Все задворки черной нищеты,Вся земля в плаще туманной ночи.И когда, воспламеняя очи,Веселишься ты, людей губя,Сам Спаситель не святей тебя.Каждый душу на прилавок кинет,Мигом детство розовое сгинет,Осквернят седины старики,Мигом бросят вахту моряки,Женщина зимой во тьме кромешнойВсе продаст, вплоть до рубашки грешной.Джина, джина! Наливай полней,Чтобы волны золотых огнейДивное несли самозабвенье,Сладострастный трепет на мгновенье.Это двери в рай, а не питье,Горемык бездомных забытье!К черту шерри-бренди и малагу,Все, что старой Англии на благоБродит в погребах материка!Дорогая влага нам горька,И в сравненье с джином та водицаСогревать расслабленных годится,Взбадривать, рассеивать недуг,Разжигать тщедушный, вялый дух.Для других — веселье пьяных ночек,Хороводы вкруг тяжелых бочек,Буйный хохот, пляску там найдешь,Жар любви, живую молодежь!Нет! От джина мы уж не пылаем,Женской ласки больше не желаем.Это пойло мы в себя вольем,Чтобы отыскать забвенье в нем. Здравствуй, джин! В грязи ночной таверныВстань, безумье, как хозяин скверный,Расставляй нам кружки, идиот!Смерть накатит, — часу не пройдет.Смерть не дремлет. У нее обычай:Костяной ладонью с силой бычьейСеять плюхи, не жалеть пинковБеднякам английских кабаков.Тиф или чума на всех кладбищахНе уложит в землю стольких нищих,Лихорадка по размывам рекСтольких не наделает калек.Кожа пожелтеет, как булыжник,Потускнеет пламя глаз недвижных,Ошалеет мозг, трезвон в ушах, —Только тяжелее станет шаг.И, как пулей скошенная кляча,Пьяный рухнет, ноги раскоряча,Стукнется о камень головойИ уже не встанет с мостовой.Так, не расставаясь с тяжким бредом,Будет он и погребенью предан.Впавших в этот роковой недугМнет телега или бьет битюг.Тот, в дупло пихнувши все наследство,Вешает на черный сук скелет свой.Глядь, — шагнул на шаткий мост иной,Прыгнул спьяну в омут ледяной.Всюду джин глушит, калечит, валит,Всюду смерть на жертву зубы скалит.Мать — и та, квартала не пройдя,Выпустит из глупых рук дитя.На глазах у женщин забубенныхРазбивает голову ребенок.

Джульетта милая, не смерть во тьме гробницы,А только легкий сон смежил твои ресницы.Италия, краса! Коль в бледности твоейЕще остался жар прекрасных юных дней,Коль вены доблестной еще согреты кровью,А смерть-чудовище, склоняясь к изголовью,Влюбленная в твои цветущие года,Не выпила еще дыханье навсегда,Коль счесть добычею она тебя не может, —Придет прекрасный день, воспрянешь ты на ложе,Глаза раскроешь вновь, чтоб видеть наявуИ яркий солнца свет, и неба синеву,И, вновь согретое лучами жизни, смелоНа камне гробовом твое воспрянет тело!Когда, ступить хоть шаг еще страшась одна,Тяжелым саваном в движеньях стеснена,Свой белый саркофаг покинув осторожно,Ты будешь в темноте искать руки надежной,Чтоб стали наконец шаги твои легки, —Ты чужестранцу дать не торопись руки,Ведь тот, кто не с тобой и не с твоей Элладой,Кто твой родной язык не мнит себе отрадой,Не дышит воздухом Италии твоей, —Так часто варвара окажется грубей.Он в край приходит твой, край солнечный и синий,Чтоб поступать с тобой, как с белою рабыней,Чтобы терзать тебя, и под его рукойПоникнет нежный стан и взор померкнет твой.Воскресшая краса, принцесса дорогая,Единственный твой друг — страна твоя родная,Лишь средь ее сынов найдешь Ромео ты,Италия, душа, отчизна красоты!

В ту ночь мне снился сон… В отчаянье, в смятеньеВкруг сумрачного алтаряВсе шли и шли они, бесчисленные тени,И руки простирали зря.У каждого на лбу — кровавое пыланье.Так, исчезая без следа,Плелись, ведомые на страшное закланье,Неисчислимые стада;И старцы римские передо мной воскресли.Печально двигались они,И каждый смерть нашел в своем курильном креслеВ годину варварской резни;И юноши прошли с горячим сердцем, славноПример подавшие другим,Что полным голосом пропели так недавноСвободе благодарный гимн;И моряки прошли, опутанные тиной,С песком в намокших волосах,Что были выброшены гибельной пучинойНа чужестранных берегах;Я видел клочья тел, сжигаемых в угодуОбжорству медного быка,Чья гибель пред лицом державного народаБыла страшна и коротка;А дальше — кровью ран как пурпуром одеты.Униженные мудрецы,Трибуны пылкие, блестящие поэты,Застреленные в лоб борцы;Влюбленные четы и матери, с рыданьемК себе прижавшие детей,И дети были там… и крохотным созданьямСтрадать пришлось еще лютей;И все они, — увы! — с отвагой беззаветнойСвои отдавшие сердца,Лишь справедливости они молили тщетноУ всемогущего творца.

1 Коль высшим счастьем на земле считаютБлаженный миг, когда, соединиВ огонь единой страсти два огня,Два сердца вместе свод любви читают, То почему, когда закрыть страницыПридет желанье к одному из них,Выходит, что другой огонь не стих,Другое сердце к чтенью вновь стремится? 2 Мы слышим бесконечно, беспрерывно:«Она ушла», а нет — так «он ушел», —Играешь вечно этот фарс надрывный,Ты, человечество-осел!Как ни верти, при каждом расставанье —Не горький плач, так горестная речь.Но если постоянство — лишь названье,Зачем искать каких-то встреч?

1 Сейчас во Франции нам дома не сидится,Остыл заброшенный очаг.Тщеславье — как прыщи на истощенных лицах,Его огонь во всех очах.Повсюду суета и давка людных сборищ,Повсюду пустота сердец.Ты о политике горланишь, бредишь, споришь,Ты в ней купаешься, делец!А там — бегут, спешат солдат, поэт, оратор,Чтобы сыграть хоть как-нибудь,Хоть выходную роль, хоть проскользнуть в театр,Пред государством промелькнуть.Там люди всех чинов и состояний разных,Едва протиснувшись вперед,К народу тянутся на этих стогнах грязных,Чтобы заметил их народ. 2 Конечно, он велик, особенно сегодня,Когда работу завершилИ, цепи разорвав, передохнул свободнейИ руки мощные сложил.Как он хорош и добр, недавний наш союзник,Рвань-голытьба, мастеровой,Чернорабочий наш, широкоплечий блузник,Покрытый кровью боевой, —Веселый каменщик, что разрушает троныИ, если небо в тучах все,По гулкой мостовой пускает вскачь короны,Как дети гонят колесо.Но тягостно глядеть, как бродят подхалимыВкруг полуголой бедноты,Что хоть низвержены, а все неодолимыДворцовой пошлости черты.Да, тягостно глядеть, как расплодилась стаяЛюдишек маленьких вокруг,Своими кличками назойливо блистая,Его не выпустив из рук;Как, оскверняя честь и гражданина званье,Поют медовые уста,Что злоба лютая сильней негодованья,Что кровь красива и чиста;Что пусть падет закон для прихоти кровавой,А справедливость рухнет ниц.И не страшит их мысль, что превратилось правоВ оружье низменных убийц! 3 Так, значит, и пошло от сотворенья мира, —Опять живое существоГнет спину истово и слепо чтит кумираВ лице народа своего.Едва лишь поднялись — и сгорбились в унынье,Иль вправду мы забудем впредь,Что в очи Вольности, единственной богини,Должны не кланяясь смотреть?Увы! Мы родились во времена позора,В постыднейшее из времен,Когда весь белый свет, куда ни кинешь взора,Продажной дрянью заклеймен;Когда в людских сердцах лишь себялюбье живо,Забвеньем доблести кичась,И правда скована, и царствует нажива,И наш герой — герой на час;Когда присяги честь и верность убежденьюПосмешище для большинстваИ наша нравственность кренится и в паденьеНе рассыпается едва;Столетье нечистот, которые мы топчем,В которых издавна живем.И целый мир лежит в презрении всеобщем,Как в одеянье гробовом, 4 Но если все-таки из тяжкого удушья,Куда мы валимся с тоски,Из этой пропасти, где пламенные душиТак одиноки, так редки,Внезапно выросла б и объявилась где-тоДуша трибуна и борца,Железною броней бесстрашия одета,Во всем прямая до конца, —И, поражая чернь и расточая дар свой,Все озаряющий вокруг,Взялся бы этот вождь за дело государстваПоддержан тысячами рук, —Я крикнул бы ему, как я кричать умею,Как гражданин и как поэт:— Ты, вставший высоко! Вперед! Держись прямее,Не слушай лести и клевет.Пусть рукоплещущий делам твоим и речи,Твоею славой упоен,Клянется весь народ тебе подставить плечи,Тебе открыть свой Пантеон!Забудь про памятник! Народ, творящий славу,Изменчивое существо.Твой прах когда-нибудь он выметет в канавуИз Пантеона своего.Трудись для родины. Тяжка твоя работа.Суров, бесстрашен, одинок,Ты завтра, может быть, на доски эшафотаШагнешь, не подгибая ног.Пусть обезглавленный, пусть жертвенною теньюТы рухнешь на землю в крови,Добейся от толпы безмолвного почтенья, —Страшись одной ее любви. 5 Известность! Вот она, бесстыдница нагая, —В объятьях целый мир держаИ чресла юные всем встречным предлагая,Так ослепительно свежа!Она — морская ширь, в сверканье мирной глади, —Едва лишь утро занялось,Смеется и поет, расчесывая прядиЗлатисто-солнечных волос.И зацелован весь и опьянен прибрежныйТуман полуденных песков.И убаюканы ее качелью нежнойВатаги смуглых моряков.Но море фурией становится и, воя,С постели рвется бредовой, —И выпрямляется, косматой головоюКасаясь тучи грозовой.И мечется в бреду, горланя о добыче,В пороховом шипенье брызг,И топчется, мыча, бодает с силой бычьей,Заляпанная грязью вдрызг.И в белом бешенстве, вся покрываясь пеной,Перекосив голодный рот,Рвет землю и хрипит, слабея постепенно,Пока в отливах не замрет.И никнет наконец, вакханка, и теряетПриметы страшные свои,И на сырой песок, ленивая, швыряетЛюдские головы в крови.

1 За дело, истопник! Раздуй утробу горна!А ты, хромой Вулкан, кузнец,Сгребай лопатою, мешай, шуруй проворноМедь, и железо, и свинец!Дай этой прорве жрать, чтобы огонь был весел,Чтоб он клыками заблисталИ, как бы ни был тверд и сколько бы ни весил,Чтоб сразу скорчился металл.Вот пламя выросло и хлещет, цвета крови,Неумолимое, и вотШтурм начинается все злее, все багровей,И каждый слиток в бой идет;И все — беспамятство, метанье, дикий бормот…Свинец, железо, медь в бредуТекут, сминаются, кричат, теряют форму,Кипят, как грешники в аду.Работа кончена. Огонь сникает, тлея.В плавильне дымно. Жидкий сплавУже кипит ключом. За дело, веселее,На волю эту мощь послав!О, как стремительно прокладывает русло,Как рвется в путь, как горяча, —Внезапно прядает и вновь мерцает тускло,Вулканом пламенным урча.Земля расступится, и ты легко и грозноВсей массой хлынешь в эту дверь.Рабыней ты была в огне плавильни, бронза, —Будь императором теперь! 2 Опять Наполеон! Опять твой лик могучий!Вчера солдатчине твоейНедаром Родина платила кровью жгучейЗа связку лавровых ветвей.Над всею Францией ненастье тень простерло,Когда, на привязи гудя,Как мерзкий мародер, повешена за горло,Качнулась статуя твоя.И мы увидели, что у колонны славнойКакой-то интервент с утраСкрипит канатами, качает бронзу плавноПод монотонное «ура».Когда же после всех усилий, с пьедестала,Раскачанный, вниз головойСорвался медный труп, и все затрепеталоНа охладевшей мостовой,И торжествующий вонючий триумфаторПо грязи потащил его,И в землю Франции был втоптан император, —О, тем, чье сердце не мертво,Да будет памятен, да будет не просроченСчет отвратительного дня,И с лиц пылающих не смоем мы пощечин,Обиду до смерти храня.Я видел скопище повозок орудийных,Громоздких фур бивачный строй,Я видел, как черны от седел лошадиныхСады с ободранной корой.Я видел северян дивизии и роты.Нас избивали в кровь они,Съедали весь наш хлеб, ломились к нам в ворота,Дышали запахом резни.И мальчиком еще я увидал прожженных,Бесстыдных, ласковых блудниц,Влюбленных в эту грязь и полуобнаженных,Перед врагами павших ниц.Так вот, за столько дней обиды и бесславья,За весь их гнет и всю их властьОдну лишь ненависть я чувствую — и вправеТебя, Наполеон, проклясть! 3 Ты помнишь Францию под солнцем Мессидора,Ты, корсиканец молодой, —Неукрощенную и полную задораИ незнакомую с уздой?Кобыла дикая, с шершавым крупом, в мыле,Дымясь от крови короля,Как гордо шла она, как звонко ноги билиВ освобожденные поля!Еще ничья рука чужая не простерлаНад ней господского бича,Еще ничье седло боков ей не натерлоГосподской прихоти уча.Всей статью девственной дрожала и, напружась,Зрачками умными кося,Веселым ржанием она внушала ужас,И слушала Европа вся.Но загляделся ты на тот аллюр игривый,Смельчак-наездник, и, покаОна не чуяла, схватил ее за гривуИ шпоры ей вонзил в бока.Ты знал, что любо ей под барабанным громомУслышать воинский рожок,И целый материк ей сделал ипподромом,Не полигон — весь мир поджег.Ни сна, ни отдыха! Все мчалось, все летело.Всегда поход, всегда в пути,Всегда, как пыль дорог, топтать за телом тело,По грудь в людской крови идти.Пятнадцать лет она, не зная утомленья,Во весь опор, дымясь, дрожа,Топча копытами земные поколенья,Неслась по следу грабежа.И наконец, устав от гонки невозможной,Устав не разбирать путей,Месить вселенную и, словно прах дорожный,Вздымать сухую пыль костей,Храпя, не чуя ног, — военных лет исчадье, —Сдавая что ни шаг, хоть плачь,У всадника она взмолилась о пощаде, —Но ты не вслушался, палач!Ты ей сдавил бока, ее хлестнул ты грубо,Глуша безжалостно мольбы,Ты втиснул ей мундштук сквозь сцепленные зубы,Ее ты поднял на дыбы.В день битвы прянула, колени искалечив,Рванулась, как в года побед,И глухо рухнула на ложе из картечи,Ломая всаднику хребет. 4 И снова ты встаешь из глубины паденья,Паришь над нами, как орел,В посмертном облике, бесплотное виденье,Ты над вселенной власть обрел.Наполеон уже не вор с чужой короной,Не узурпатор мировой,Душивший некогда своей подушкой троннойДыханье Вольности живой;Не грустный каторжник Священного союза,На диком острове, вдали,Под палкой англичан влачивший вместо грузаДар Франции, щепоть земли.О нет! Наполеон той грязью не запятнан.Гремит похвал стоустый гам.Поэты лживые и подхалимы внятноЕго причислили к богам.Опять на всех углах его изображенье.Вновь имя произнесеноИ перекрестками, как некогда в сраженье,Под барабан разглашено.И от окраинных и скученных кварталовПариж, как пилигрим седой,Склониться, что ни день, к подножью пьедесталаПроходит длинной чередой.Вся в пальмах призрачных, в живом цветочном мореТа бронза, что была страшнаДля бедных матерей, та тень людского горя, —Как будто выросла она.В одежде блузника, и пьяный и веселый,Париж, восторгом распален,Под звуки труб и флейт танцует карманьолуВокруг тебя, Наполеон. 5 Так проходите же вы, мудрые владыки,Благие пастыри страны!Не вспыхнут отблеском бессмертья ваши лики:Вы с нами участью равны.Вы тщились облегчить цепей народных тягость,Но снова мирные стадаПаслись на выгонах, вкушая лень и благость,И к смерти шла их череда.И только что звезда, бросая луч прощальный,Погаснет ваша на земле, —Вы тут же сгинете бесследно и печальноПадучим отблеском во мгле.Так проходите же, не заслуживши статуйИ прозвищ миру не швырнув.Ведь черни памятен, кто плетью бьет хвостатой,На площадь пушки повернув.Ей дорог только тот, кто причинял обиды,Кто тысячью истлевших телПокрыл вселенную, кто строить пирамиды,Ворочать камни повелел.Да! Ибо наша чернь — как девка из таверны:Вино зеленое глуша,Когда ей нравится ее любовник верный,Она кротка и хороша.И на соломенной подстилке в их каморкеОна с ним тешится всю ночь,И, вся избитая, дрожит она от порки,Чтоб на рассвете изнемочь.

Правитель гордый, разумом велик,Спустил свирепых псов раздора,Науськав свору их на материкИ океанские просторы;И для того, чтоб обуздать их пыл,Чтобы продлить их исступленье,Он предал пламени, он обратилВ пустыню нивы и селенья;Лил кровь, как воду, холоден и строг,И, гнев народный презирая,Невыносимым бременем налегНа плечи собственного края;И, расточив, как раненый боец,Свою чудовищную силу,Снедаем тщетной злобой, наконецСошел безвременно в могилу. А все к чему? — Чтоб уготовить крахУсильям Франции прекрасной,Кто род людской, всем деспотам на страх,Звала к свободе речью страстной;Чтоб грубо оплевать ее порывК Британии, сестре надменной,Кто все ж, пятнадцать лет спустя, избывЛишения поры военной,Отвергла старину, резка, пряма,И, не вступая в спор кровавый,Рукою твердой занесла самаТопор на дерево державы! О Вильям Питт, верховный рулевой,О кормчий с трезвой головою,Воистину рожок латунный твойЦарил над силой буревою!Невозмутим и непоколебим,Ты бодрствовал над бездной воднойИ, как Нептун, мог окриком однимСмирять великий вал народный.Прошло пятнадцать лет, о Вильям Питт,Подумать — век обычной птицы, —И вот уж сызнова поток спешитНа путь запретный обратиться.О, если б не был ад тобой пленен,Он осмеял тебя кругом бы, —Ничтожный срок — неужто стоил онТой беспримерной гекатомбы?О, стоило ль, судьбе наперекор,Слать дождь кровавый неустанноИ в плащ багряный облекать просторМатерика и океана?

О мать Аллегри, град — обитель христианства!Великими детьми, о Парма, будь горда!Я видел пышный Рим, другие городаПовергнувший бичом языческого чванства, Я видел прах Помпеи — пурпурное убранствоНа ложе римлянки, остывшем навсегда,Я видел, как влекла эгейская водаДневное божество в глубь своего пространства. Я видел в мраморе застывшие черты,Но не сравню ни с чем стыдливой простотыВ одежде, словно свет, нарядной и воздушной; Ведь эта простота — венок, что увенчалТвое чело и власть над человеком далТвоим творениям, Корреджо простодушный.

Сальватор Завидую тебе, рыбак! Какое счастьеРаботать, как и ты: тянуть умело снасти,Челн на берег тащить и вдоль его бортовСушить на солнце сеть, принесшую улов!Завидую тебе! Лишь солнце за КипреюУйдет с пурпурною туникою своею,Хотел бы я, как ты, под легкий шум волныСледить за тем, как ночь к нам сходит с вышины.Брат, я живу в тоске, смертельной и ужасной;Мне больше родина не кажется прекрасной,И для моих очей Неаполь золотойЗакрыл свои сады — цветущий рай земной.Природы вечное вокруг благоуханье,И воздух, каждое ласкающий созданье,И эти небеса, пленяющие взгляд,И бледный свет зари, и розовый закат,Залив среди холмов, где в голубом просторе,Как лебеди, скользят рыбачьи лодки в море,Дымящийся вулкан, дома в садах густыхИ память детских лет — беспечных лет моих, —Ничто не оживит души моей унылой!Смеющихся тонов судьба меня лишила,Черны теперь мои картины, словно ночь.Палитру я разбил, отбросил кисти прочь,В полях, в жестокий зной, по мостовым из лавы,Как жалкий раб, брожу, презрев соблазны славы. Рыбак Брат, мне понятен вздох, тебе теснящий грудь,И то, что у тебя сейчас безумья путь,И то, что волосы твои с обычной леньюНа обветшалый плащ спадают мрачной тенью;Понятно, почему так бледен ты сейчасИ почему, как вор, поднять не смеешь глаз.Ты грустен не один. Твоя печаль близка мне.Я крепок, закален, но тоже не из камня.Я чувствую, как ты, что наш лазурный свод,Закрытый тучами, и мне луча не шлет.Да кто бы мог сейчас в разубранной одеждеВенчать себя лозой, как то бывало прежде,И в паре с девушкой, поднявшей тамбурин,Под тарантеллу вновь плясать среди маслин?Кто мог бы, опьянясь мелодией, невинноУвлечься плясками Италии старинной,Когда страну мою печаль, как червь, грызетИ наша жизнь давно — иссохший горький плод,Которому ничто вернуть не в силах сладость?Мы, дети матери-страны, дарившей радость,Запряжены в ярмо, как жалкие быки,И в тесной упряжи, вздыхая от тоски,Должны влачить свой плуг в мученьях непрестанныхИ подставлять бока для плеток иностранных. Сальватор Ты в дружбе с морем рос, оно всегда с тобой,Необозримое, как воздух голубой.Когда порой орла в убежище нагорномТревожит человек дыханием тлетворнымИ низостью земли ты возмущен — скорей,Отважною рукой гребя среди зыбей,Уходишь ты в простор, целительный и пенный,Широкий взмах весла, и ты — король вселенной!С приподнятым челом, в живительных лучах,Приветствуешь ты мир и солнце в небесах.И песни ты поешь. А если гневно мореИ если гул земли, ее тоска и гореНастигнут здесь тебя, под волн угрюмый шум,Свободно изливать ты можешь горечь дум.А нам, сынам земли, изведавшим страданье,Приходится терпеть, молить, хранить молчанье,На собственной крови выращивать обман,Сносить отказ глупцов, терзаясь болью ран,И видеть — только день прольет свой яркий пламень —То, от чего бы мог, рыдая, треснуть камень,Потом, отгородив ладонью свет души,Уйти от всех людей, чтоб грусть таить в тиши»Ведь жалобы в наш век становятся опасны,Правдивых укоризн не терпит край несчастный.О страшная страна! Тлетворен воздух в ней,Доносчик есть всегда в беседе двух друзей. Рыбак О Роза, не всегда ветров враждебных силаСпособна разорвать у рыбаков ветрила!С небесных галерей обозревая мир,И крепкий ветер шлют нам боги и зефир.Коль справедливы те, кто правит там землею,То сжалятся они над нашей нищетою,Протянутой руки не оттолкнут в беде.Приходится свой хлеб нам добывать в труде.Ужель над бедняком, чья жизнь — одно страданье,Глумиться скупости в атласном одеянье?Нет, как голодным псам, уж не придется намОбъедки подбирать, гнилой базарный хлам,Чтоб для своих детей добыть немного пищи.И те, чей лоб в поту, кто в жалком спит жилище,Живут всегда в труде, не видя ясных дней,Не будут смерть встречать в грязи госпиталей.Нам больше тяжкий груз давить не станет плечи,Увидим светлый ум, услышим правды речиИ кости голые оденем плотью мы!Придет и к нам весна, сменив мороз зимы.Итак, мужайся, друг! Веслом волну взрезая,Я правлю челн туда, где бродит рыбья стая,Надежно и легко владею острогой,Могу нырнуть с борта на глубине любойИ верю — день придет, плывя родным заливом,Уловом буду я обрадован счастливым}Сама Свобода здесь, на серебре песка,Войдет из моря в сеть простого рыбака! Сальватор Как дочь самих небес бессмертною стопоюВойдет в твой бедный челн, сияя наготою!Киприды сверстницу, дочь голубой волны,Приветят моряки, Италии сыны!Нет, я боюсь, мой друг, твой голос, слишком скромный,Напрасно будет петь, как птица ночью темной.Свободе по душе гребец, что смел и прям,И в ней пристрастья нет к мечтательным словам.В клубящемся плаще, всегда в пути, СвободаНе слишком ли быстра для нашего народа?Косматый сибарит, обжора жадный, он —Любитель пряных блюд и жирных макарон,Лишь к чреву своему стремит все помышленья!Ему есть, пить, дремать — прямое наслажденье.Простершись на спине, на жаркой мостовой,Он к небесам жратвы летит своей душойИ выше всех божеств, которые есть в мире,Чтит бога всяких свинств, задохшегося в жире.Он любит плоть свою лелеять и беречь,И страшен для него разящий тело меч, Рыбак Народа не вини! К чему твоя досада?От меланхолии вкусил ты много яда,Талант тебе внушил надменности черты,И ложно о своей отчизне судишь ты.Ты веры ищешь? Верь лишь своему народу.Он — добрая земля, что вырастит свободу,Великая земля, чей виден труд всегда,Чья утром на заре дымится бороздаИ, полная семян, храня богатство края,Растит колосья нив, вовек не отдыхая,Земля, поднявшая дубов могучий строй,Родившая людей, цветущих красотой.Под заступом земля нам воздает сторицейЗа все мучения добротною пшеницей.Пускай на ниве грязь, пускай навоз лежит —Все в золото хлебов она преобразит.Коснувшийся земли полн силы бесконечной,Всего живущего она фундамент вечный,Она — грудь божества, незыблемый оплот,И горе, горе тем, кто ей приносит гнет! Сальватор Увы! Когда б ты знал, какая это мука —Мысль, пленную таить, не говоря ни звука,Ты б застонал, как я, но — человек простой —Не можешь ты понять, что в этот час со мной.Смертельной горести я обречен, сомненью,Сын солнца, я живу, объятый мрачной тенью.О нет, не знаешь ты, как горько мне терпеть!Ведь, крылья развернув, я не могу взлететь.Смерть приближается широкими шагами,И годы тяжкие уже висят над нами,А меч, который бог в десницу нам вложил,Ржавеет в праздности и ждет, лишенный сил.Без пищи мертв огонь, пылавший раньше смело,Влачатся праздно дни, душа сжигает тело,И доблестный талант, затерянный в тоске,Уже готов истлеть, как платье в сундуке.Таланту, чтобы жить, всегда нужна свобода,Пить полной чашею — вот в чем его природа.А я, я ждать устал, придет ли ураганИ скоро ли из недр метнет огонь вулкан,В немом бессилии я предаюсь лишь гневу,Подобно евнуху, ласкающему деву.Нет, здесь еще народ спит — с молнией в руках, —Живых страстей искать пойду в иных краях! Рыбак Вот истинный поэт! Ты, полный вдохновенья,Великой жажде дел не знаешь утоленья.Дитя капризное, ворчащее давно,Ужели ждать тебе терпенья не дано?Коль сердцем доблестным, челом своим высокимТы в мире стал давно скитальцем одиноким,Коль ты бежишь от нас, страшись, о брат мой, впастьВ самовлюбленности губительную страсть.Бродя среди толпы тропою обыденной,Страшись погибели, нам всем давно сужденной,Утесов роковых, опасных в бурный час!Верь, боги с высоты еще глядят на нас.Они дают талант, чтоб жить нам с ним в отчизнеДля блага общего. От нас на склоне жизниОтчета требуют они во всех делах:Что сделал кистью ты, что я сказал в словах.Так будем вместе, друг, и будем терпеливы.Терпение смягчит отчаянья порывы,Достойная душа среди своих невзгодВ нем, как в убежище, спокойствие найдет. Сальватор Ты прав. Но этот край насилия и славы,Губя хлеба в полях, растит нам только травы.Из зерен брошенных не всходит тучный злак…Чего ж мне больше ждать? Я ухожу, рыбак!Прощай, Неаполь! Пусть Калабрия отнынеМне даст приют у скал, среди своей пустыни.О горы черные, хребты в зубцах крутых,Нагромождение утесов вековых,Огромный жаркий край, суровый, горделивый,Долины и леса, пустынные заливы,Примите же меня в семью людей простых,Чтоб затеряться мне в их толпах кочевых!Хлеб с тем хочу делить, кто мыслит благородно,И, в горы уходя, дышать всегда свободно.Да, человек лишь там достигнет красоты,Там девственна земля, там все сердца просты,Там чтил бы Пана я спокойною душоюИ жил бы, как орел, паря над крутизною.Когда же наконец пришла бы смерть ко мне,Не дал бы тела я окутать простыне,А лег бы на землю у вечного предела,И мать живущего, античная Кибела,Во чреве растворить могла б мой смертный прах,И в нем исчез бы я, весь, как навоз в полях,Как под шатром небес мгновенное дыханье,Как капелька росы при солнечном сиянье,И не оставил бы, как делаете вы,Скелета жалкого или глухой молвы!