Стихи Нонны Слепаковой

Угодник НиколайИ пёс по кличке ЛайВдвоём шагают по Руси,Пылай, восток, пылай! Сияет зелень трав,Синеет мгла дубрав…«Осанна!» – скажет Николай,А Лай поддакнет: «Гав!» В селе сквозняк и тишь,Солому съели с крыш…«Терпите!» — скажет Николай,А Лай задавит мышь. Князь дремлет на пухуИ внемлет лишь греху.«Покайся!» — скажет Николай,Лай выкусит блоху. Лежит побита рать,Над сыном воет мать.«Мир праху!» — скажет Николай,Лай сядет подвывать. Дым звёздочки мрачит,В реке вода горчит.«Очистись!» — скажет Николай,Лай глухо зарычит. Вновь блещет звёздный сводНад чистым лоном вод…«Осанна!» — скажет Николай,А Лай хвостом вильнёт. И молятся они:«Бог, землю сохрани!И соблюди её такой,Как создал искони!»

Печаль пройдет,Она уже вдалиЕдва-едва синеет тучкою прощальной,А прошла — не жаль,Осталась только даль,А даль всегда должна быть чуть печальной. Любовь пройдет,Она уже вдали,Она свечой сгорит — не каждой быть венчальной!А прошла — не жаль,Осталась только даль,А даль всегда должна быть чуть печальной. И жизнь пройдет,Она уже к концу,Слегка склонилась ивой — светлой, поминальной…А прошла — не жаль,Осталась только даль,А даль всегда должна быть чуть печальной.

Вот часы. Сколько лет,А скрипят, а идут, —То ли да, то ли нет,То ли там, то ли тут. Вот семья. Вот еда.Стол и стул. Шум и гам.За окном — вся беда,За окном, где-то там!.. Вот и тридцать седьмой,Вот и сорок шестой.Милый маятник мой,Ты постой, ты постой. Если в дому умрут,Он стоит. А потом —То ли там, то ли тут,То ли гроб, то ли дом. Все ушли. Вся семья.Нам вдвоем вековать:То ли мать, то ли я,То ли я, то ли мать. Пятьдесят третий год.Шестьдесят третий год.Если кто и придет,То обратно уйдет. Вот мы верим во все.Вот уже ни во что.И ни то нам, ни се,Все не так, все не то. Сколько дней, сколько лет,По ночам и чуть свет —То ли да, то ли нет,То ли нет, то ли нет…

Мне улыбнулась годовалая,Грызя пластмассовую рыбку.Куда же это подевала яСвою — такую же — улыбку,Да и другие: ведь наверное,Я улыбалась в десять лет,И в девятнадцать?.. Дело скверное —Улыбок прежних больше нет. Как безрассудно, опрометчиво —Их не запомнить, потерять!Свою улыбку — делать нечего —Встречаю в зеркале опять,И медлю с новою улыбкою,И посылаю в пустотуЕе — искусственную, зыбкую,Опять не ту, совсем не ту… И хорошо еще, что дома я,Что мать к столу меня зовет,Что у нее лицо знакомое,Что за окошком дождь идет.

Смотрю, всё хуже год от годаС лесами, воздухом, водой,И называется природаПочти клинически — средой. Мы деловиты и угрюмы.Но кое в ком еще покаНеторопливо бродят думы,Как чистой влаги облака, И зелень теплая, сквознаяКой у кого глядит из глаз,И замшевая лань леснаяВ губах припрятана у нас. И полноводная — спасибо! —Течет любовная река,И плещет женщина, как рыба,В счастливой хватке рыбака.

Стариков кладут на стол —В пиджаке, в мундире.Кто нечаянно ушел,Кого —уходилиГорки крутые,Лестницы крутые,Женщины святые,Крупно завитые. Плачет музыка вдалиТоненько и строго.Старики от нас ушли,Зная много, много. Позабыли старикиВсе на этом свете:На столах — черновики,Новости — в газете,Удочки и васильки —Все забыли старики. Ну а мы — сидим-грустим,Наливаем стопку.Огуречиком хрустим,Закрываем скобку,Принимаем горячоГордое наследье —Недожитое ещеГромкое столетье. По листку, по кирпичу,Чтоб не встала стройка,По плечу не по плечу —Принимаем бойко. И как будто в первы йразНаступает утро.Мы как будто лишь сейчасРодились, как будто. Где-то музыка вдалиПлачет, замирая.Старики от нас ушли,Ничего не зная.

Вновь зажата тоненькая кистьВ этих пальцах грубых и каленых.Вдовина прикладывает листВатмана, и начат подмалевок. Натюрморт обычен, даже скуп:Брюква, полотенце, сковородка;Райкиных серьезных сжатых губБудто вовсе не касалась водка, Будто и не курит уж она,И не знает непотребной брани.Будто парни, милые спьяна,На кушетке той ее не брали, Будто век сурепка и укропПряным духом Райку облегали,Будто век неслась она в галопНа конях со струнными ногами, Будто не по пьянке на листок,Но своим твореньям зная цену,Всем лицом она валилась в стогИ стихи вышептывала сену, Будто этих чистых два окнаВечным оком милого ласкали,Жили краски в порах полотнаИ стихи пружинили в накале, Будто нынче всё наоборот,Будто лес над нею закачался,Вдовина кончает натюрморт,Хоть бы никогда он не кончался!

Был мой взгляд, как фонарик такси.Зеленел — подзови, пригласи —Я послушно к тебе подскочу,И прильну, и моторчик включу,И тебя хоть на десять минутУвезу в безоглядный уют. Но любил я с тобой нарядуВсех, кто ласку давал и еду:Вовсе не было резкой чертыМеж тобой и такими, как ты. И дурного тут нет ничего,Что не лично меня одного,Но меня — и таких же, как я, —Ты любила, хозяйка моя. Потому-то, наверно, сейчас,Хоть навек мой фонарик погасИ зарыли меня глубоко —Я к тебе возвращаюсь легко. Признаюсь тебе, как на духу:В новых пятнах и в новом мехуПод осенним багровым кустомЯ виляю тигровым хвостом.

Кончалось всё у нас — поездка и любовь.Трудились мы в такси над болтовнею вялой,Что, дескать, может быть, когда-нибудь да вновьВсё будет ничего, кто знает, а пожалуй,И очень даже ничего себе!Так мы обманный ход искали в несудьбе. На улицу мою — в изогнутый рожок —Мы плавно по кривой вкатились на машине.А улицу в тот час закат холодный жег.Уступы крыш блеснуть всей ржавчиной спешили,А стены — всем своим чумазым кирпичом…Под беспощадным розовым лучомТянулися ко мне изнывшие в разлукеСуставы сточных труб, брандмауэры, люки. И стыдно стало мне, что улицы моейНе тронул старый лоск, ни современный глянец,Что неуместнейше ты выглядишь на ней —Точь-в-точь взыскательный, злорадный иностранец. И стыдно стало мне, как будто я самаТак улицу свою нелепо искривила,И так составила невзрачные дома,И так закатный луч на них остановила. Мы вышли из такси, и тотчас, у ворот,Весенний льдистый вихрь освобожденной пылиУдарил нам в лицо, пролез и в нос, и в рот…Окурки трепетно нам ноги облепили,И запах корюшки нас мигом пропитал,Чтобы никто уже надежды не питал. И стыдно стало мне, как будто это яТлетворным ветерком в лицо тебе дохнула.Я дверь в парадную поспешно распахнула —И стыдно стало мне, что лестница мояЛет семь не метена и семьдесят не мыта,Что дверь щербатая и внутренность жильяНеподготовлены для твоего визита. И стыдно стало мне за улицу, район,За город, за страну, за всё мое жилище,Где жизнь любви — да что?! — любви последний стонОбставлен быть не мог красивее и чище. …Когда же ты, в дверях составив мой багаж,Мне руку целовал с почтением брезгливым,Как у покойницы; когда же ты, когда жРванулся из дверей движеньем торопливым —То стыдно стало мне, что слишком налеглоИ стиснуло меня пустое приключенье,Что, в лифте ускользнув, смеешься ты в стекло,Летучее свое лелея облегченье.

Далеко собака воет,Высоко кружит снежок.Снег меня в дому неволит,Обо мне скулит Дружок. Гордой пленницей опальнойЯ сижу себе одна.За окошком бредит пальмой,Как положено, сосна. В черном небе белых линийХаотично, вперекосПоначеркал хвойный инейНоворожденный мороз. Свист доносится истошный:Запаленный самолетНервной вспышкой, красной стежкойПрошивает небосвод. Я живу в средине мира,Мир ладонью отстраня.Вещий ворон корку сыраПолучает у меня. На какой бы новый базисНи взошел родимый край,Тут — суровый мой оазис,Трудно выслуженный рай. Так привольно и убогоВ клетке скудного жилья,Что как будто нету Бога,Если ж есть, то это — я. В снеговее, в снеговоеПляшет белая крупа,И меня как будто двоеИли целая толпа. Вот и звук шагов знакомых,И вошедший человекГоворит, что цвет черемухНынче падал, а не снег.

Чуть сбивчиво пела гармошка,Пронзительно звали козу,И в воздухе тонкая мошкаДрожала, как точка в глазу. Тревожно, сторожко, чутьистоЯ слушала воздух, росу,Невнятные шумы и свисты,Метанья чего-то в лесу. На самой опушке, у елки,Я нюхала, в пальцах размяв,Какие-то дудки, метелки,Обрывки неведомых трав. Я их смаковала, кусала,Как будто особую сласть.Не с поезда я, не с вокзала,Я только что — вот, родилась.

Не в зоопарке в клетке,Не в букваре моем —Сидел косач на ветке,А папа был с ружьем. Сидел недвижно, прочноМатерый — пожилой,И мне казалось, точноКосач-то — неживой. Да это просто чучело!Обманка из тряпья!И так мне ждать наскучило…«Стреляй!» — сказала я. Ведь он не в самом деле,Ведь это так, — игра…И — грохот! И слетелиТри загнутых пера, И закружились грустно…Но вот, как черный мяч,Их обогнал — и грузноПал на землю косач. И, смертно распростертый,Он лег передо мной, —Такой бесспорно мертвый,Что ясно — был живой!..

С тобой на пустынном просторе аллейБолтать не боюсь и молчанья не трушу.Мы оба, таща на горбу свою душу,Гордимся тайком: а моя тяжелей! По осени каждый себе на уме.Но коли мы вместе, нам вдвое заметнейПрироды достоинство сорокалетней,Уже отвердевшей навстречу зиме. Взгляни, обнаженного дуба каркасЧернеет чугунною силой строенья,А пышная ржавчина — память горенья —Тихонько шуршит под ногами у нас. Нам тоже известно, что нам предстоит.Мы зябнем, но все-таки не прозябаем,И ржавчину золотом мы называем,И холод нам юностью щеки палит.

В банках майонезныхЛук торчит буграми,Зелень стрел полезныхПрижимая к раме. За облезлым, чаднымДвориком и домом,За Двором ПечатнымВ кирпиче знакомом,За привычной Гатчинской —Чую дух тревожный,Едкий и заманчивый,Железнодорожный. Жди меня, Московский!Жди меня, Финляндский!Белым паром порскай!Поездами лязгай! Там березы статныеСкачут по России,Все черноиспятнаны,Словно псы борзые! Подойду поближе —Ветки в грудь уставятИ лицо оближутКлейкими листами!..

Бесшумный одуванчиковый взрыв —И вьюга, всполошенная, сухая,Перед моим лицом помельтешив,Снижается, редеет, затихая,И тает. Начинают проступатьИзба, крыльцо. И вот выходит мать:Фигурка в глянцевитом крепдешинеИ сапоги мужские на ногах.Тогда шикарить женщины спешили,Однако оставались в сапогах.Ширококостность, дюжая ухваткаМешали им для полного порядкаЗакончить каблучками туалет —Вдруг землю рыть да прятаться в кювет? И полуэлегантны, полугрубыДвиженья мамы. Полыхают губыБагряной птицей впереди лица.Вот-вот они в беспомощном восторгеОпустятся на моего отца,Стоящего поодаль от крыльцаВ зеленой, беспогонной гимнастерке. Вернулся он весной, но по утрамВсё лето возвращается он к нам,И мы за умываньем и за чаемВ нем новое с опаской замечаемИ прежнее со счастьем узнаёмВ неловком отчуждении своем, —Что было так, а сделалось иначе…Почти как до войны, живем на даче,И одуванчик во дворе у насРастет, и можно дунуть, как сейчас.

Вот юность и любовная невзгода,Не помню точно — дождик или снег,Но каменная мокрая погодаСпособствует прощанию навек. И уж конечно, пачку старых писемРешительно мне друг передает.И свист его пустынно-независим,Как дождь ночной, как лестничный пролет. Он отчужденно втягивает шею.Его спина сутула и горда.И обреченной ясностью своеюЕще пугает слово «никогда»…

Шевелись давай, подруга!Сено жаркое вокруг,Грабли, зной, раздолье луга.Мы причесываем луг.Где-то в луже, сладко ноя,Лягвы нежатся в тени.Облако! Приди, родное,Нас от солнца заслони! Дай помедлить, дай собраться,Просто посоображать,В шустрых мыслях разобраться,Их за хвостик удержать, —А не то сбегут куда-то,В пустоту ли? Про запас?Вы не помните, девчата,Что я думала сейчас? Что-то важное решилаО почти что мировом —И забыла: надо былоУтереться рукавом.Что прошло — вот только-только —Под ладонью-козырьком?…На руке взошла мозолька,Молодая, пузырьком.

Просыпаюсь на рассвете —не последнее ли утро?Хлеб на досочке кромсаю —не последний ли кусок?Не последняя ли птица небывалои немудроХочет вылететь наружуи колотится в висок? Господи, не жаль мне хлеба —Твоего ли, моего ли —Всколосишь еще Ты ниву,заведешь еще квашню,Дашь к еде благословеньеи поделишь хлеб на доли…Кто-нибудь его оценит,коли я не оценю. Господи, не жаль мне утра, —миллионы раз — и больше —Ты пошлешь кому-то утро в Питер,в Токио, в Париж…Жалко только эту птицу, —ибо в точности такой жеНикогда ни в ком не будет,даже Ты не повторишь!

У окон мальчик ходит,А я почти стара.Моя пора проходит,Идет его пора. Притихнешь по старинке,Как будто в двадцать лет,Покуда по тропинкеХрустит велосипед. Сирень и все, что хочешь,А в общем — ничего.И нехотя хохочешь,Равняясь на него,И ходит он, не зная,Что я совсем не та,И кто же я такая,И чем я занята. Бегу девчонкой бойкойС нехитрою душойЗа клетчатой ковбойкой,За юностью чужой, —Я все еще дуреха,Хотя почти стара…Идет моя эпоха,Прошла моя пора.

Голубями сытыми испачканная,Сизыми воскрыльями охлопанная,Ты живешь спокойно и нехлопотно,Лучше улиц Шамшевой и Гатчинской,Лахтинская улица взлохмаченная,Улица, застроенная начерно,Встрепанная, ласковая Лахтинская,Почему-то очень бесхарактерная.А трава по-деревенски бурная,Меж камней топорщится, упругая,А по ней у института ТурнераХодят дети, костылями стукая.Лахтинская выпрямила плечи их,Бледных, искалеченных, залеченных,Но беспечных — солнцем обеспеченных.Ах ты,приведешь ли в Лахту,Лахтинская,Там у Лахтыяхты,в море яхты стоят.Кем тебе уюта столько выдано,Лахтинская, дождичком омытая,Встрепанная, ласковая Лахтинская,Иногда совсем не бесхарактерная.

Думаю: «Есть у меня, слава Богу,В пище достаток и даже избыток —Можно и чаек питать понемногу,Стужей прихваченных, ветром избитых». Жестом зову поджидающих чаек, —И пред балконом шумливая стаяСлаву трубит мне, на крыльях качает,С хлебом на небо возносит, блистая, И, растопырив хвосты веерами,Трепетно медлит в зависе упругом,И отлетает потом по спирали,Чтоб возвратиться маневренным кругом… Жду их — и думаю: «Ну, всё в порядке, —Чайки так голодны, клювы так метки!Не загниют в моем доме остатки,Есть кому сплавить огрызки-объедки». Вновь приближает завис вертикальныйЛапки, поджатые около брюха,Что, как набитый снарядик овальный,Вложено в капсулу грязного пуха. В жадном шнырянии, в крике сварливомХищно ершатся охвостные снасти.Круглые зенки с кровавым отливомЩурятся при разевании пасти… Просто читается, всем на потребу,Крыл указатель на стержне едином:Правое вскинуто к светлому небу,Левое брошено к темным глубинам. Чья тут бесстрастная, чья роковаяПроба — на мерзкое и на святое?..Всех нас одно холодит, согревая,Утро туманное, утро седое.

Бабочка по комнате летает,летает,Сердце мое все-таки растает,растает, От высоких трав остались сухонькие палочки,До тебя мне дела мало — как до этой бабочки.Бабочка по комнате летала,летала,От тебя я, маленький, устала,устала,К папе в комнату приносят телеграммы строгие,С моря серого приходят выдохи глубокие. Бабочка под лампочкой завяла,завяла,Вместе с этой бабочкой женщина чужаяВсе металась в комнате, папу поджидая. Бабочка последняя погибла,погибла,Усиками тоненькими поникла, поникла,И уйду я, маленький, громко ли, тихо ли,Чтоб часы по-мирному над тобой тикали, Чтобы снились зайцы, медведи,медведи,Нынче твоя мама приедет,приедет,А у ней такое право, чтоб владеть обоими.Спи спокойно носом к стенке с теплыми обоями…

Я клялась тогда не писать,Я клялась не писать никогда,Чтоб лесами считать леса,Поездами считать поезда,Я клялась не писать никогда. Я клялась простым и зеленым,Неподкупностью молока,И рожденною под вагономПесней стали и ветерка, И высоким запахом сосен,И сырым от ступней песком,И в две краски пустившим осеньНеобузданным чудаком, Всей своей теплотой непрочной,Полноводным моим окном,Тем, что щеки я не нарочноНатираю твоим сукном, Поведеньем нелегким женщин,Загорелым стеклом машин,Всем, что больше меня и меньше,Всем, что просит меня: «Пиши!» Той водою, что строит сушу,Той землей, что идет на дно,И сознаньем, что всё равноЭту клятву опять нарушу, — Я опять поклянусь не писать,Поклянусь не писать никогда,Но услышу я голоса,О, восходные голоса!Но увижу я города, —Превосходные города! Это день, это день начался,Что тогда я скажу, что тогда?..

Под землей костер зеленый развели.Пробивается огонь из-под земли,Пробивается зеленым язычком,Всё ночами, всё скачками, всё молчком. Он выплёскивает разные цвета:Вот уже голубизна и краснота, —И самой мне только часу не найти,Чтобы двоюродным оттенком зацвести! Я сама, сколь ни сложна, сколь ни хитра,Только выплеск, только цвет того костра… Он старается, когда я не смотрю:«Ты всё мешкала, а я уже горю!»Пробивается, когда я занятаИли просто недостойна и не та. Каждый раз клянусь начало подсмотреть,Обещаю быть внимательнее впредь,И невежественно давит каблучокТот двоюродный, зеленый язычок.