Стихи Накахара Тюи — самые популярные.

Смутную печаль мою, мутную печаль
Мелкий снег сегодня чуть припорошит.
Смутная печаль моя, мутная печаль —
Ветер вновь над ней сегодня тихо ворожит.

Смутная печаль моя, мутная печаль,
Словно шкурка чернобурки, хороша на вид.
Смутная печаль моя, мутная печаль
Снежной ночью замерзает, на ветру дрожит.

Смутная печаль моя, мутная печаль
Ничего не бережет, ничем не дорожит.
Смутная печаль моя, мутная печаль
Только смертью одержима, радостей бежит.

Смутная печаль моя, мутная печаль!
Страх меня не покидает, душу бередит.
Смутную печаль мою, мутную печаль
Киноварью на закате солнце озарит.

В том краю небо белого цвета,
Небо бледное, словно луковый шарик.
Не могу я сидеть без ответа,
Мне пойти туда никто не мешает.

Но нельзя мне идти в это место,
Суетиться, грустить у порога,
У окна стоять, словно невеста —
Лучше я подожду здесь немного.

В дымке вспыхнет мне вечернее солнце,
Заводской сирене подобное,
Резкой, нежной… стою у оконца.
Лучше я подожду здесь немного.

Утомившись в дороге, усталый,
Я б зашел погостить — если бы!—
В той стране, что дымкою стала…
Красным дымом, что идет из трубы.

Хорошо лунной ночью у моря!
Шел я однажды вдоль берега,
Шел и увидел пуговицу.

Подобрал — пригодится в хозяйстве! —
Ну, не то чтобы я так подумал,
Но бросать ее было жалко.
И я спрятал ее в рукаве хаори.

Лунной ночью на взморье волны
Оставили эту пуговицу.

Подобрал — приходится в хозяйстве? —
Ну, не то чтобы я так подумал…
Но ее ведь не бросишь в Луну,
Не запустишь в морскую волну.
И вот теперь она в рукаве хаори.

Лунной ночью ненужная пуговица
Замочила мне пальцы и просочилась в душу.

Лунной ночью нашлась эта пуговица.
Для чего тебя бросили у моря?

Ровно в двенадцать сирена, сирена, сирена!
Выходят они толпами, выходят, чтобы покушать,
Это обеденный перерыв для служащих.
В черном доме поет им сирена.

В черном-черном доме выходы маленькие,
Там работают заколдованные овечки,
Шелестят бумагой, размахивают руками,
В черном доме живут маленькие человечки.

А над улицами пыль поднимается рано,
Там широкое небо в жидких облаках…
Глаза у них такие странные,
А я все «сакура, ах!»

О, полуденная сирена, сирена, сирена!
Возвращаются люди, продолжается смена.
В черном-черном доме выходы маленькие.
В бесконечном ветре умолкает сирена.

Дождь перестал,
А все дует ветер.
Облака плывут, луну закрывая.
Послушайте!
Этой ночью будет особенный вечер —
Он называется «Сумерки мая».

Трудно дышать, мысли мои далеко.
Сколько их там, а не поймать ни одну…
Вы меня еще помните, девушка Ясуко?
Не рассказать о том никому.

А после прохожие гуляют по улицам,
Знакомых встречают и им улыбаются,
Бережно друг с другом раскланиваются,
Не показывая своего лица

Всю жизнь. А дождь перестал,
Все дует ветер.
Облака плывут, луну закрывая.
Послушайте!
Этой ночью будет особенный вечер —
Он называется «Сумерки мая».

Испачканный печалью.
Снег падает чуть слышно.
Испачканный печалью,
Гуляет ветер лишним.

Испачканный печалью,
Я съеживаюсь тоже.
Испачканный печалью —
Под лисьей шубой, кожей.

Испачканный печалью
Не ждет тепла, не верьте.
Испачканный печалью
Думает о смерти.

Испачканный печалью…
У лени лисьи лапы.
Испачканный печалью,
Гаснет день, как лампа.

— Здесь не лучшее место вроде бы,
А вам оно кажется милым?..

Натянув серой брички поводья,
Я проезжаю мимо.

Страсти, смыкающие кольцо,
Женских песен рефрены, обвившие горло,
Узник, показывающий лицо
Стенам этого города —

Все это ночью можно разбить —
Тело свое расколоть, к примеру —
Если бы разум мой чистый мог быть
И светлою моя вера…

В скромною уюте молчанье храня,
Уподобленный торжественной фразе,
Лень не гоню я, сижу без огня
В нижно-вальяжном экстазе.

Весело, ровно и честно дыша…
Вот о чем плачет пустая душа.

Сохнет дом и сохнет сад,
Под верандою энгава
Паутинки говорят,
Что давно дождю пора бы.

Зеленеющие горы
Пахнут листьями и соком,
И склоняются с укором
Там цветы во сне глубоком.

Край простых людей, а значит,
Здесь на все простой ответ:
Без стеснения заплачет
Мне крестьянка средних лет…

— Эй, а ты зачем пришел? —
Спросит вдруг холодный ветер.

Где-то далеко осенней ночью
Русло высыхающей реки
Выложено галькой, точно
Отдохнуть слетелись светляки.

Шелест речи их струится, словно пальцы
Гладят каменистый порошок…
Ничего здесь нет, кроме сухого кварца —
Хватит на большой сухой мешок.

Лунный свет. Вдруг бабочка белянка —
Четкий контур тени там, где было пусто…
Где она? — исчезла в никуда.

Не вернуть беглянки мне,
Но по сухому руслу
Тихо приближается вода.

Мать весь вечер тихонько поет колыбельную песню.
Мать весь вечер тихонько поет колыбельную песню.
Что же у нее за голос?
Кто сейчас в целом мире слышит негромкий голос
темного моря, усеянного кораблями,
и этот материнский голос?
Кто-то все же, наверное, слышит напев колыбельной,
только голос звучит так слабо, неясно…
Не бушуют волны, ветер не слишком ярится,
но во тьме теряется, глохнет одинокий голос.
Мать весь вечер тихонько поет колыбельную песню.
Мать весь вечер тихонько поет колыбельную песню.
Но в печальном мире людей кто ее услышит?
Кто ее услышит?

: Александр Аркадьевич Долин

Падает снег повсюду, до горизонта падает снег
повсюду, до горизонта,
словно стадо белых овец разбрелось по равнине
повсюду, до горизонта
падает снег
повсюду, до горизонта
падает с неба
повсюду, до горизонта,
повсюду, до горизонта,
повсюду, до горизонта,
на кровлю храма
и еще
на деревья в храмовой роще,
и еще, и еще,
ни на миг не переставая,
падает с неба,
падает снег —
и еще на дорогу,
по которой шагают солдаты,
и еще
слышатся звуки горна,
и еще
падает снег,
все еще падает снег…

: Александр Аркадьевич Долин

Икэгами, [1] Хоммондзи,[2] двенадцатое октября.
Вторят звону последних трамваев стекла витрин.
И на будущий год я приду, я снова приду
Барабаны слушать, до рассвета бродить без сна.
Год спустя в эту ночь будут так же гореть огни,
Будет пар от дыханья белеть серебром седин.
То вблизи, то вдали барабаны будут звучать,
В вышине из-за туч высвечивать будет луна.
Сам не свой в эту пору двенадцатого октября
Я близ храма Хоммондзи угрюмо брожу один.
Вспоминаю лишенья и беды минувших лет.
Дует северный ветер, луна почти не видна.
Год за годом проходят чредой поражений, невзгод,
И мучительно жить в этом мире мерзких личин.
Прежде чем на рассвете вернусь в свой холодный дом,
Чашу воспоминаний суждено мне испить до дна.
Икэгами, Хоммондзи, двенадцатое октября.
Вторят звону токийских трамваев стекла витрин.
И на будущий год я приду, я снова приду
Барабаны слушать, до рассвета бродить без сна.
__________________

[1] — Икэгами — район Токио.
[2] — Хоммондзи — крупный буддийский храм в районе Икэгами.

: Александр Аркадьевич Долин

Сердце мое, не ведая соблазнов,
Отрешенно покой вкушает.
В воскресный день прохожу по коридору.
Обитатели дома давно уже в поле.
Лакированные доски пола прохладны.
В саду распевают птицы.
Падают капли из крана — блестят на солнце.
Розовая земля. Жаворонок в небе. Дивное небо апреля…
Сердце мое, не ведая соблазнов,
Отрешенно покой вкушает.

: Александр Аркадьевич Долин

Однажды утром высоко в небе
Я увидел зловещие черные флаги.
На ветру флаги трепетали, бились,
Но ни звука издали не было слышно.
В это утро я хотел порыбачить,
Но найти не мог ни сетей, ни вершей,
А черные флаги трепетали, бились,
Будто в пляс пустились на небосводе.
В это утро, глядя на хмурое небо,
Я вспоминал, как когда-то в детстве
Те же флаги вились над сжатым полем,
Что теперь над крышами города вьются.
На «тогда» и «теперь» поделено время.
Между «здесь» и «там» пролегла граница,
Но по-прежнему в небе надо мною
Развеваются, бьются черные флаги.

: Александр Аркадьевич Долин

Там, в ущелье Нагато, текла вода.
Был холодный, промозглый день.
Я сидел на веранде, с обрыва глядел,
Понемногу тянул сакэ.
Посетителей не было никого,
Я в корчме остался один.
А вода внизу все текла и текла,
Все журчал ручей вдалеке.
На веранду под вечер солнце пришло —
Пламенеющий мандарин.
Так давным-давно я сидел в корчме.
Был холодный, промозглый день…

: Александр Аркадьевич Долин

Посреди пустыни
виден огонь!
Посреди пустыни
виден огонь!
Что же это такое?
Быть не может!
Что же это такое?
Быть не может!
Над стеной песка всколыхнулось
солнечное пламя.
Над стеной песка всколыхнулось
солнечное пламя.
В небе пустыни
виден огонь!
В небе пустыни
виден огонь!
Что же это такое?
Быть не может!
Что же это такое?
Быть не может!
О изнуренные верблюды!
О безмолвные усталые голландцы!
Что же это такое?
Быть не может!
Что же это такое?
Быть не может!
Изнуренные верблюды
уставились в собственные тени.
Безмолвные голландцы
жадно вперились в небо:
Там, за барханами,
вспыхнул огонь небесный!
Там, за барханами,
вспыхнул огонь небесный!

: Александр Аркадьевич Долин

В тот лунный вечер цветок пиона
вынес на берег прибой.
Я подобрал его, хоть и подумал,
что мне цветок ни к чему.
Я подобрал его, не удержался —
спрятал в рукав кимоно.
В тот лунный вечер цветок пиона
вынес на берег прибой.
Я подобрал его, хоть и подумал,
что мне цветок ни к чему.
Я не бросил его, обратившись к луне,
я не бросил его, обратившись к волнам,
его положил в рукав.
В тот лунный вечер цветок пиона,
найденный на песке,
мне пропитал ароматом пальцы,
в сердце мое проник.
Для чего в тот вечер цветок пиона
подобрал я на берегу?!..

: Александр Аркадьевич Долин

Прощай, прощай!
Спасибо за всё,
спасибо тебе за всё…
Прощай, прощай!
В этот ясный день
горько думать, что ты ушла навсегда,
в этот ясный солнечный день…
Прощай, прощай!
Я проснулся днем
и увидел, что дом совсем опустел.
Пробужденья того не забыть…
Прощай, прощай!
Завтра в этот час
будешь ты далеко, в родном краю.
Сколько лет на чужбине прошло…
Прощай, прощай!
Солнце взор слепит.
Ты идешь под зонтом, идешь под зонтом,
ты уходишь в светлую даль…
Прощай, прощай!
Навеки прощай!

: Александр Аркадьевич Долин

Где-то во мраке предвечных небес
колокол бьет в новогоднюю ночь.
Вот уже десять миллионов лет
сотрясает пространство далекий гул.
Где-то во мраке предвечных небес
колокол бьет в новогоднюю ночь.
Оглашая над храмом туманную мглу,
колокольный звон плывет в облаках,
оглашая над храмом туманную мглу.
В это самое время рядом с матерью на циновке
малышка уплетает гречневую лапшу.
В это самое время радостные толпы
запрудили Асакусу, запрудили Гиндзу.
В это самое время узники в тюрьмах
о чем-то своем задумались, наверно.
В это самое время радостные толпы
запрудили Асакусу, запрудили Гиндзу.
Где-то во мраке предвечных небес
колокол бьет в новогоднюю ночь.
Вот уже десять миллионов лет
сотрясает пространство далекий гул.
Где-то во мраке предвечных небес
колокол бьет в новогоднюю ночь.

: Александр Аркадьевич Долин

Мелкий дождь поутру опять зарядил надолго.
Цвета ирисов дождь — сизый, зеленоватый,
С женским вытянутым лицом, с влажными глазами.
То придет, то уйдет, то появится, то исчезнет.
Начинаясь затем, чтобы вновь прекратиться вскоре,
Все вокруг повергая в тоску и унынье,
То утихнет, а то опять над полями сеет,
Безнадежно, безрадостно, бесконечно сеет.
Барабаны бьют, звучат на улице флейты.
В воскресенье малыш на циновке мирно играет.
Барабаны бьют, звучат в отдаленье флейты.
На циновке играет малыш, а дождь все сеет,
мелкий дождь за окном все сеет и сеет…

: Александр Аркадьевич Долин