Стихи Георга Тракля — самые популярные.

1. Адольфу Лаосу

Мать зачала ребёнка при белой луне,
в тени орешника и древней бузины,
опьянённая маковым соком и плачем дрозда;
и с тихим
состраданьем склонился над ней бородатый лик
из темноты окна; старый домашний скарб
предков
валялся в ветхости; любовь и осенние грёзы.

Тёмный день года, печальное детство,
мальчик тихо спустился к холодным водам
серебряных рыб,
в тишину и раздумья;
когда он камнем бросился наперерез
вороным лошадям,
в серой ночи взошла его звезда;

или: когда, держась за материнскую зябкую руку,
вечером шёл он осенним кладбищем святого Петра,
нежный мертвец тихо лежал в тёмном склепе —
и поднял на него свои холодные веки.

Сам он, однако, был маленькой птичкой на голом суку,
колокольчиком в долгий ноябрьский вечер,
тишью отца, когда во сне
по сумеречной винтовой лестнице
спускался как тень.

2

Мир души. Одинокий зимний вечер,
тёмные силуэты пастухов над старым прудом;
младенец в хлеву, крытом соломой; о, как тихо
в чёрную лихорадку погрузилось чело.
Ночь Рождества.

Или: когда вцепясь в жёсткую руку отца,
он тихо всходил по склону мрачной Голгофы,
и в сумерках скальной пещеры возникла
синяя тень человека из преданий о нём самом —
из раны под сердцем пурпурно капала кровь.
О, как тихо в тёмной душе воздвигался крест!

Любовь; когда в чёрных углах таял снег
и в старом бузиннике плутал голубой ветерок,
под тенистым сводом орешника;
и отроку тихо предстал его розовый ангел.

Радость; когда в прохладных покоях под вечер
звучала соната,
на потолочной балке гнилой
из серебряной куколки выползал голубой мотылёк.
О, приближение смерти. Когда жёлтый лик исчезал
в окаменевшей стене; или: онемевший от страха ребёнок,
когда в марте зачахла луна.

3

О, пасхальный розовый звон в склепе ночи
и серебряный голос созвездий,
в чьём дрожании ниспало тёмное безумье со лба
сновидца.

О, как долог путь по синей реке
в думах о позабытом, когда из зелёных ветвей
дрозд призывает пришельца в закат.

Или: когда, вцепившись в костлявую руку старца,
вечером шёл он по городу вдоль обветшавших стен,
и старец нёс розового младенца в чёрном плаще,
в тени орешника предстал дух зла.

На цыпочках по зелёным ступенькам лета. Как тихо
в бурой осенней тиши разрушился сад,
аромат и печаль старой бузины,
когда в тени Себастьяна серебряный голос ангела смолк.

Я видел, как я в комнату входил.
И звезды танцевали в синей пыли,
собаки в поле, надрываясь выли,
и фён верхушки сосен ворошил.

Вдруг: тишина! И в лихорадке рот
зацвел отравными цветами странно,
и заструилась с веток, как из раны,
роса, как кровь — течёт, течёт, течёт.

Из зеркала — обманчивой пустыни,
из ужаса и мрачноватой стыни
лик Каина поднялся, как живой!

Прошелестел портьеры бархат синий,
луна глядит в окно, как из пустыни.
лицом к лицу: я и убийца мой!

О, нерастраченность благоговенья
перед певучим колокольным звоном
и алтарём, и сумраком моленья,
и куполом, под небо вознесённым.
Перед вечерним голосом органа,
и площадей далёким затиханьем,
журчаньем ручейка, что несказанно
волнует сходством с детским лепетаньем.

Как некогда, я складываю руки,
шепчу молитв забытые скрижали,
мой взор туманят ранние печали.

И вновь встаёт, исполнен мрачной муки,
лик женщины одной, ни с кем несхожий —
и захожусь я в нечестивой дрожи.

I

Рождённые как тень от тени,
мы в одиночестве бредём,
как жертвы, о предназначенье,
увы, не ведаем своём.

Мы нищие без подаянья
и тьма, окутанная тьмой,
слепцы, мы вслушались в молчанье,
где потеряли шёпот свой.

Мы — странники на бездорожье,
и облака ветров чужих,
цветы, что ждут в смертельной дрожи,
когда под корень срежут их.

II

Последней муки ощущая вздроги,
сдаюсь вам, зложелательские силы.
О, вы — к великой тишине дороги,
где мы идём в полночный мрак остылый.

Терпенье, да сожжёт твоё дыханье
меня! Звезда погасла, и в снояви
уходим в мир без лика и названья
и возразить ему уже не вправе.

III

Тьма сердца — ты, ты — тьма ночей,
кто в ваши глуби вникнет, чтобы
увидеть пасть последней злобы?
О, маска болей и скорбей,

скорбей и радостей земных,
о, маски смеха лик зловещий,
где бьются глиняные вещи
и где не видно нас самих.

Врагу безвестному смешно,
как мы скользим, цепляясь, к бездне,
и как угрюмы наши песни
и то, что плачет в нас, — темно.

IV

Твой хмель ничем не превозмочь,
кровоточа, я в танце таю,
цветами муки оплетаю!
Ты так сама хотела, ночь!

Я — арфа в лоне у тебя,
и из моей последней муки
взяла ты тёмной песни звуки —
и вечен, и невидим я.

V

Всё глубже тишь — глубь немоты!
О, безгласие ночное,
сладость материнской боли — ты,
обречённый час покоя.

Раны скрой мои с любовью
под ладонью доброты —
пусть внутри исходят кровью.
Сладость материнской боли — ты!

VI

Воспеть тебя молчаньем дай!
Что лепет бедняка, когда
он видит краткой жизни край?
О, безымянной будь всегда,

во мне замкнувшая свой круг,
как колокол, который стих,
как сладкая невеста мук,
как мак пьянящий снов моих.

VII

Как цветок, косцом сражён,
тихий плач ручья лесного,
певчий колокольный звон,
ночь, мольбы последней слово,
свой — уже предсмертный — стон
слышу с берега другого.

VIII

Меня в молчанье мрак погрузил,
и стал я мёртвой тенью дня —
из дома радости и сил
я в ночь вступил.

Живет молчанье в душе моей,
невнятна ей пустынность дня —
язвит усмешкою своей
ночь всё больней!

IX

О, ночь, врата для мук моих открой,
я — кровью изошедший истукан,
сосуд из болей незаживших ран!
О, ночь, смотри: я твой!

О, ночь, ты сад, где утаён от глаз
блеск бедности моей и где поблёк
мой виноград, терновый мой венок.
Приди, о высший час!

Х

Смеялся раньше демон мой:
как свет над звёздными садами,
играл и танцевал с друзьями
я, от вина любви хмельной.

И плакал демон мой потом:
как свет над чахлыми садами,
с терпеньем влёкся я с друзьями,
чьим блеском светел бледный дом.

Где смех, где плач твой, демон мой!
Тень над забытыми садами,
скорблю над мёртвыми друзьями
в молчанье полночи пустой.

XI

В моей улыбке мольба и страх,
поётся сквозь слезы песня впотьмах,
и до конца дойти нет сил.

О, дай вступить мне в твой собор,
дабы наивец и грезёр
перед тобой в мольбе застыл.

XII

Ты в этой полночи глухой —
безжизненный берег молчащих морей,
безжизненный — до скончания дней!
Ты в этой полночи глухой.

Ты в этой полночи глухой,
о, свод, где нёс ты звёздный свет,
о, свод, где Бога больше нет.
Ты в этой полночи глухой.

Ты в бездне полночи глухой —
и в сладком лоне не зачат,
и от живых начал отъят!
Ты в этой полночи глухой.

Мой брат, помедленней пойдём!
Закатно улицы пусты.
И вдалеке флажки лепечут о своём;
мы одиноки — я и ты.
На небо тихо поглядим,
затеплен в сердце огонёк
влечения к трудам благим.
Мой брат, взгляни, как мир широк!

И ветр, и облака беспечны и вольны
они бегут, куда хотят.
Пребудем, как цветы — бедны,
прекрасны и радостны, брат!

Когда в блаженный час дневной
лежал я на седых камнях,
три ангела передо мной
предстали в солнечных лучах.

О, ты, пророчица-весна!
Сошёл последний снег с полей,
вода прохладна и ясна
с серёжками берёз над ней.

А звуки синие текли
с небес, витая в облаках, —
колени ангелов земли
коснулись в солнечных лучах.

И смысл чудесных птичьих саг
открыл значения свои:
пока восторг твой не иссяк,
смерть призови, смерть призови!

Прелый дух плодов пригретых.
И листва звенит от зноя,
вьётся с чёрной мошкарою
тонкий писк в лесных просветах.

В синеве болотца — блики:
над бурьяном пляшет пламя.
А за жёлтыми цветами
тихий стон в любовном вскрике.

Мотыльки поживу ищут;
тень моя танцует пьяно
в пекле луга и тимьяна.
Дрозд самозабвенно свищет.

Груди белых тучек зыбки,
луговой венок напяля,
под сосною, зубы скаля,
свиристит скелет на скрипке.

Звуки флейты на холмах.
Фавны вахтят на болоте,
где в дремучих камышах
нимфы нежатся в дремоте.

Отражаются прудом
бабочки в красе невинной,
а на шёлке травяном
шевелится зверь двуспинный.

Плача о своей любви,
в рощице Орфей лепечет,
балагуры-соловьи
скорбной песне не перечат.

Феба бешеная страсть
в Афродите пламенеет,
и от амбры заискрясь,
час застенчиво краснеет.

Как одиноко солнце в летний зной.
Уносят пчёлы свой жужжащий ропот,
в саду — сестёр неуловимый шёпот —
и мальчик в слух уходит за стеной,

ещё картинками и книгой возбуждён.
Привянув, липа в синеве сникает,
беззвучно цапля в пепельном зените тает,
а весь забор тенями испещрён.

Таинственно заходят сестры в дом,
и за порогом белизна их платьев
мерцает тускло, прежний блеск утратив.
И шум кустов смолкает за окном.

А мальчик гладит кошку и весьма
смущён её зеркальными глазами.
И звук органа, разойдясь кругами,
плывёт на небо с дальнего холма.

У солнца багреца в излишке,
весь двор в плодах — навалы, кипы;
вокруг — на корточках мальчишки.
Прореживает ветер липы.

В ларь золото течёт бездонно,
сморились женщины с натуги —
благословенны будь их лона!
А в кабаке гудят пьянчуги.

Бродячей скрипки голос тонок,
и танец похотью растроган.
По-свойски лапают бабёнок.
Пустые бельма пялятся из окон.

Фонтан — зловонности рассадник.
Черня и чахля всю округу,
на всхолмье гаснет виноградник.
И птицы улетают к югу.

Рубин зажёгся на ветвях,
потом стал пруд и гол, и тих.
А светлоту полян лесных
усеял побуревший прах.

Поднял свой невод рыболов.
В пустых полях уже темно.
Приносят фрукты и вино
батрачки в светлый шум дворов.

Пастух свою свирель забыл.
Потом свой край предстал чужим.
Лес мёртвым саваном своим
в печаль раздумий погрузил.

Наутро время впало в сон,
и небо крыльями черня,
пустилась стая воронья
на городской далёкий звон.

Вороны в сосняке снуют,
и мгла зелёная клубится.
Звук сонной скрипки, и юницы
потанцевать в кабак бегут.

Всё громче пьяный смех и крик,
порхает в сумерках продроглых,
И мельк теней в оконных стёклах
в безумной пляске нем и дик.

Согрет тимьяном и вином,
зов одинокий меркнет в чаще.
А на ступеньках люд молящий
дающим дружно бьёт челом.

Зверь истекает кровью под кустом.
Шатается аллейная аркада
под грузом облачного хлада.
Любовники сомлели над прудом.

Эфир зелёный растворил звезду,
уже рассвет предчувствует больница.
Поющий дрозд ещё в кустах таится,
и колокол вздыхает, как в бреду.

Как одиноко статуе одной
на площади; цветник слегка алеет,
балконный воздух душно тяжелеет.
Над тухлецой гудит мушиный рой.

Серебряная занавесь окна
таит слиянье губ, ласкаемые груди.
Бой башенных часов исходит в гуде,
бледнеет в небе белая луна.

Последний звук заутрени дрожит,
из врат течёт монахов тьма святая,
в безмолвье беспредельном пропадая.
И светлый шпиль возносится в зенит.

Паразитья, мышей и крыс кишенье,
мерцая лунный свет по полу гонит.
И ветер, как во сне, кричит и стонет.
В окне трясуться мелких листьев тени.

В ветвях порхает птичье щебетанье,
паучье ползанье на голых стенах.
Пустодвиженье пятнышек смятенных.
И в доме дышит странное молчанье.

Гнилое дерево и хлам разъятый
скользящим светом тронуты снаружи.
Уже звезда блистает в черной луже.
И светятся затылки старых статуй,

других предметов контуры кривые
и вывески поблёкшей шрифт нерезкий —
быть может, краски лучезарной фрески:
хор ангелов перед лицом Марии.

Разбрызгала ракета жёлтый зной;
в старинном парке маскарад шумливый.
И небом отражён ландшафт тоскливый,
а в роще фавн гогочет, как чумной,

осклабившись в ухмылке золотой.
В клоповнике шмелиный гуд глумливый.
Рысит мужик на лошадёнке сивой.
Пылает тополей неясный строй.

Лежит утопшее в пруду дитя,
как ангелок, накрытый занавеской,
и щурится от облачного блеска.

С ведром старуха тащится, кряхтя,
полить цветы поникшего газона.
А у калитки шёпот вьётся сонно.

Пастухи закопали солнце в безлистом лесу.
Выловил рыбак
волосяной сетью луну из ледяного пруда.
В синем кристалле живёт
бледный человек — прислоняется щекой к своим звёздам;
или роняет чело в пурпуровый сон.

И всё же вечно задевает полёт птиц
грезера, жрец синих цветов,
предчувствует близкую тишь забвенья гаснущий ангел.

И снова к ночи склоняется лоб на лунные камни;
лучистый отрок —
возникает сестра в осени и чёрном тлене.

Вспомнилось: чайки скользят по чёрному небу
мужествующей печали.
Тихо живешь ты в тени осеннего ясеня,
погруженная в праведные пределы холма;
идёшь и идёшь по-над зелёной рекой,
когда вечер уже настал,
певучая любовь; дружелюбная к тёмному зверю,

радужному человеку. Хмельной от голубоватого ветра
лоб задевает умирающую листву,
и вспоминается строгий лик: мать —
о, как погружается всё в темноту;

угюмые комнаты и ветхий скарб
предков —
всё потрясает пришельца.
О, знаменья и звёзды!

Велика ты, вина рождённого. Увы, золотые ливни
смерти,
когда грезит о свежем цветенье душа.

Кричит и кричит в голых ветвях ночная птица
над шагами лунатика,
и ледяной ветер голосит у деревенских оград.

Горы; чернь, молчание, чистый снег.
Красный след охоты исходит из леса;
о, мшистые взоры зверя.
Тишь материнства; под чёрными елями
раскинутость спящих рук,
когда на ущербе всплывает ледяная луна.

О, роды человека. Ночной шелест
синей воды по каменистому дну;
вздыхая, глядится в свой образ падший ангел.

Пробуждается блеклость в душной комнате.
Две луны —
блестят глаза окаменевшей старухи.

Боль, крик роженицы. Чёрным крылом
прикасается ночь к вискам мальчика,
из пурпура облаков тихо падает снег.

Над белым прудом
пролетели дикие птицы.
Вечером от наших звёзд веет ледяной ветер.

Над прахом наших могил
Ночь склоняет разбитый лоб.
Под дубами качаемся мы в серебряном челне.

Белые стены города неумолчно звенят.
Под терновым сводом, о брат мой,
мы — слепые стрелки, карабкаемся в полночь.

О, чёрный ангел, исшедший из сердцевины дерева,
когда нас, друзей детства, вечер застал
у края голубого колодца.
Были спокойны наши шаги, удивлённы глаза
в бурой осенней прохладе,
о, пурпурная сладость звёзд.
Увы, один из нас спустился по каменным ступенькам
Монашьей горы —
с голубой улыбкой на лике, завернувшись, как в кокон,
в своё тихое детство, — и умер;
а серебряный лик друга всё ещё медлит в саду,
вслушиваясь в листву или древние камни.

Душа пела о смерти, зелёном истленье плоти,
и была она шелестом леса,
истовым плачем зверя.
И с сумеречных башен звонили
синие колокола заката.

Час настал — и тени на пурпуре солнца он увидал,
Тени истленья на голых ветвях,
В ночь, когда на тёмной ограде запел дрозд,
дух рано умершего в комнате тихо возник.

О, кровь, что из певчего горла струится,
синий цветок; о палящие слезы,
пролитые в ночь.

Золотое облако и время; в одинокую келью
часто ты приглашаешь мёртвого в гости,
доверительно беседуя, бредёшь с ним под вязами,
по теченью зелёной реки.