Стихи Фрэнсис брета Гарт

Упавшая волшебная свирельЕщё хранит в себе звучаний диво.Прервав аллегро, умер менестрель,И не вернуть мотивы. Но кто закончит прерванный напев,Пробудит инструмент нам столь желанный,Даст трубочке тончайшей, осмелев,Грозу трубы органной! Его перо! мы в памяти неслиЗлатой изгиб! Журчал смех граций зыбкийНа острие, когда от сердца шлиИ фразы, и улыбки! То истина, иль в шутку, иль всерьёз,Или слова поддержки, ободренья.Речь о златых дарах он произнёс.Что звон того даренья! Но мага жезл напрасно мы берём,Мы волшебством подобным не владеем,Власть колдовства лежит, простясь с пером,В могиле с чародеем.______________* Кинг Томас Старр (1824-1864), министр, лектор и оратор, чья роль в сохранении Калифорнии в пределах Союза во время Гражданской Войны удостоена статуями в Капитолии Соединенных Штатов и в Golden Gate Park в Калифорнии. Две горы названы его именем.

На оливе, что мертва,Кто-то вырезал слова —«Мануэла из Ла Торре».Среди старых стен веснойБьётся дождь, а летом — зной,Ветер зря поёт лесной«Мануэла из Ла Торре».Песня та уже без слов,Но звучит рефреном зов —«Мануэла из Ла Торре». Ночью, стих лишь ветра стон,Вдалеке гитары звон,И печальный обертонСамой давней из историй,—Так давно твой пели взгляд,Старых стен был молод ряд,Мануэла из Ла Торре.

Луна плывёт над соснами, и где-тоЖурчание реки,В тумане Сьерра, снега минаретыПоднялись высоки. Костёр, в порыве пламенном, неистов,Румянцем одарилУставших и больных авантюристовБез мужества и сил. Один, просунув в тощий ранец руку,Достал заветный том,Рассказ послушать, карт забросив скукуВсе собрались кругом. И вот, лишь тени подобрались кромкой,Огонь чуть ослабел,Он Мастера читать стал книгу громко,Где «Маленькая Нелл». То юное, скорей, воображенье —Он младше всех вокруг —Но кедр и сосна при этом чтенье,Казалось, смолкли вдруг. Ему внимали каждой веткой ели,Стоявшие в тени;В лугах Английских лагерь вместе с НеллиБлуждал все эти дни. И среди гор — как будто чаровалиБожественные сны —Заботы с плеч их иглами упалиТрепещущей сосны Нет лагеря, все угли загасили;Кто автор этих грёз?Высокая сосна и Кента шпилиОтветят на вопрос! Нет лагеря, но аромат историйБриз подхватил, и там,На холмах Кента, славе той и горюХмель курит фимиам. Где дуб Английский и венок унылыйИз лавра сплетены,Не дерзость увидать над той могилойВетвь Западной сосны!_______________* Стихотворение посвящено Чарльзу Диккенсу, который умер 9 июня 1870 года возле знаменитого своим собором города Рочестер графства Кент в своём загородном доме приблизительно в 30 милях юго-восточнее Лондона. «Маленькая Нелл» — героиня романа Диккенса — «Лавка древностей», чью смерть описал Диккенс с необыкновенной силой своего таланта.

Что слышал, поведаю вам не таясь,Она умирала от горя;Но дух её жив, и душа её частьПечального дома у моря. Любовник-француз был и ветрен, и мил,Столетья ещё не прошло —Его из объятий бедняжки сманилВ поход адмирал Рошамбо. Я был удивлён, от напудренных фразУ Квакерши сердце проснулось,Но модных речей золотистая вязьБедой для неё обернулась. Букет резеды он в то утро принёс,И только поблекли соцветья,(Хотя они влажными были от слёз)Бедняжка увяла в расцвете. И в ночь, когда спрятал туманный покровРангоуты, шпили, нагорья,Душа вознеслась её средь облаковОт грустного дома у моря. С тех пор, как часы бьют два раза подряд,По комнатам дух её бродит,И в воздухе тонкий плывёт аромат,Когда она мимо проходит. То грустью запахла её резеда,Как призрак букета сквозь эти года,Вот всё, что о ней говорит; но тогдаМогла ль она думать о лучшем? Печальный и старый дом вечером пуст,Я сам словно призрак унылый,Жду Квакершу — это молчание уст,Тот облик любезный и милый. Уходит веселье с лужаек моих,Горнисты на башне сыграли,На лестнице щебет девчоночий стих,И нет никого у рояля. Но где-то часы бьют два раза подряд,А в доме печальном молчанье:На длинной веранде росы звездопад,Под шторами мыши шуршанье. От лампы настольной струящийся светИз библиотеки сникаетВ темнеющей зале. Придёт или нет?Свой путь сюда Квакерша знает. Быть может, то чувств возбуждённых обман:Всё ждать и терзаться утратой?Но воздух наполнили, словно дурман,Её резеды ароматы. Открыл я окно, и почудилось вдруг,Что слышу сквозь тишь океанаЯ пульс его Бездны Великой вокруг,И в тропиках греюсь нежданно. В соседнем окне вспыхнул газовый свет,Как в вальсе кружатся фантомы,Мне странно, что отдал я свой кабинетСказаньям печального дома. Увы, здесь, не пахнет уже резеда,Но веет росой и прохладой,Быть может, столь хрупкой возникла тогдаСтаринной легенды отрада. Как мумию пряная мирра хранитВеками в гробницах наскальных,Так прошлое мне пробуждает у плитДуша ароматов печальных. Я думал о юности, бурных страстях,О связях бесцельных, и боли,Но я благодарен за правду в глазах, —Одну лишь усладу в юдоли. Не слышен мне шелест тяжёлой парчи,И пусто у библиотеки,Коль призраки сердца спокойны в ночи,Она — и незрима навеки. Но всё же пришла, то ли как аромат,Иль дух в своей мантии белой,Я в комнате тёмной почувствовал взгляд,Душа моя к ней полетела!

Я стоял на вершине горы у креста,И следил за поверхностью вод,Здесь дрейфует корабль, где горы темнота,А другой — отплывает в поход.В белых крыльях один, за кормой полоса,Бьются по ветру вымпел и шкот;На другом же обстенены все паруса —Вот корабль, что меня только ждёт! Но смотри! Вдалеке разошлись облака,Путь мой — пламя открытых ворот,И на судне, стоящем в заливе пока,Ликованье матросов идёт.Так несли утешенье следы Его ног —В Галилее сиял небосвод,Я по знаку не берег спущусь без тревогК кораблю, что меня только ждёт.

Командир лесных причуд,Ты стоишь, как Робин Гуд!Гольфы алые в траве,Плащ из бархата в листве!Ты нарядней всех вокруг,Щегольством пленяя луг! Когда августовский знойОпаляет мир лесной,На сосне капель смолыОт ствола и до иглы, —Уголок тенистый твойПолон свежею листвой. А когда осенний луч,Мир печаля, из-за тучХолст расправит на холмах,Пепел высыплет в ручьях,Ты без гольфиков своих,Среди веток золотыхНа поляне мрачной радВсем устроить маскарад. Скоро ль выкрасят в карминТвои щёки, Арлекин?С полированным листом,С красным веточным зонтом,С многоцветием плодов,Твой костюм в сезон готов, —Где предел у этих чар,Что искусств затмили дар?___________Мадроньо — madrona, madrone, madrono исп. бот. мадронья, земляничное дерево (Arbutus menziesii)

Грядою скал и мутных вод потоком,Изгибами лощин,Ты поднялась в спокойствии глубокомНад суетой мужчин,Но в грубой речи мысли откровеньяСлов чистых не нашли,Дрожа, как лепестки, в твоих владеньяхРассеялись вдали. Но рудокоп, уставший от работы,На заступ оперся,И показал соседу, без заботы,Как ты прекрасна вся.Глаза на миг застлала рябь тумана,И ясные, как высь,Потоки глупых мыслей так нежданноСлезами пролились, — Деревня его детства будто снится,Где непосильный труд,Там после вспашки золото пшеницыСпокойно соберут.Один момент: удар, движенье кистью,И срезаны кусты,Плывут, слипаясь, раненые листьяВ потоках черноты. И ты, Поэт, своё находишь счастье,Творя, как ты привык,Сияет в мутных водах этой страстиСпокойствием твой лик.

Крыльями рядом машешь ленивоВечной бродяжкой ты над волной,Глянь-ка, буруны здесь говорливы,Рокот прибоя, сланцы залива,Может сегодня будешь со мной. В жизни, подруга, нет измененья,Злобу ты знаешь бури шальной;Так же мне больно видеть крушенья;Чуть сожалея, чуть в треволненье, —Я у прибоя, ты над волной. После скитаний — близко, далёко, —Вновь тебя тянет берег родной,Здесь после странствий мне одиноко:Связь наша — радость волею рока, —Я у прибоя, ты над волной. Вяло вздыхает грудь океана,Так и живём мы жизнью одной:В гальке ты гнёзда ищешь так рано,Воды мне дарят покой неустанно, —Я у прибоя, ты над волной.

«Небо нахмурилось, грозные скалы,Белыми брызгами шторм у причала,С волнами ветер увлёкся игрой,Море испытывать я не герой»; «Тропы узки, лес — туманный кошмар,Где-то таится в ветвях ягуар,Заняты львы молодые игрой,Я на охоту идти не герой!». Но шхуны без риска по морю плывут,Вернувшись, охотники песни поют,А город, построенный здесь на скале,Навеки исчез в задрожавшей земле.

Я не слушал тебя, старина!Извини! Размечтался устало.Звон льдинок в бокале винаРазбудил мою память от сна,И струна её вновь зазвучала. Оказался на пастбище вдругЯ, спустя двадцать лет — всё знакомо,В этом звуке услышал, мой друг,Колокольчиков звон я вокругОт коров, приближавшихся к дому. Лепестки белых яблонь дрожат;Златоцвет в копьевидном убранстве;За плавильней Рапалей закат —Дальний Запад — тревожил мой взгляд,Как страна романтических странствий. Был героем мой друг, и былаМоя девочка — ангел. Не скрою,Пил я пахту, но в десять моглаВера крепкой быть, в тридцать — прошла,Сомневаемся мы с перепою. Ах, всё это представилось ли,Что, мечтал я, должно быть, устало,Иль, скорей, потерял всё в пылиПрошлых лет, тех, что коркой леглиНа бутылке твоей из подвала. Ты сказал, что прошло двадцать лет?Двадцать лет? Ах, мой друг, я всё знаю!Все мечты, улетевшие вслед,Все надежды, которых уж нет,Я с тобой, старина, пропиваю!

Из сумрачных прерий, средь скошенных нив,Не робок, не смел, бесконечно ленив,Ползёт с неохотой, гонимый судьбой,По влажной прогалине серый изгой. Как тень на стерне у стены притаясь,Прыжками, ползком, и паденья боясь,Костист, вислоух, не искал он покой,Бродяга испытанный, серый изгой. Стой, Карло, дружище, — ты чуешь родню, —Иди, приведи его ближе к огню.Что, Карло! Рычишь! Говоришь, что чужой,Не родич тебе этот серый изгой. Ну, ладно, что хочешь, бери, — пусть тайком,Прося иль воруя, — вопрос не о том,Тебе это помощь в дороге прямой,О, четвероногий монах серый мой!

Нигде нет жизни никакой,Лишь солнце, тени и покой.Коснувшись голых скал рукой, Лишайник вижу у камней,А в ярде — лента у корней,Полоски жёлтые на ней. Он там, в расселине! ШагнутьПодальше, корни отогнуть,Его на палке изогнуть! Как ты изящен в этот миг!Трещащий ужас напрямикВолнуя всё — везде проник. Звук, словно от костей сухихВ Долине смерти! Среди пихтШум крыльев саранчи утих. Журавль, у звука в кабале,Как сбитый пулей, по землеПолзёт на сломанном крыле. Зайчонок встал, губой дрожа,Ошеломлённый, чуть дыша,Трясётся, в пятках вся душа. Стоп, старина! Уже здесь нетМоей ноги, не мучай вследМир звуком злобных кастаньет! Сдержать ты можешь гребень свой;Удар рассчитан роковой, —Ты без него не горд собой. Но стой! Не зачарует взглядИз щелей глаз твоих, то адОгни метает, говорят! Надменен ты, но прост и смел,Нести всем беды твой удел,Ты проклят — кровью охладел; И потому под солнцем, наг,На скалах ты, или же очагНаш выбрав, лишь густеет мрак, В золе нагретой весь блажен;Гость молчаливый этих стен,Ты ищешь, грустный, у пламен, Как нищий кружку молока,И жизнь спартанская покаТебе без грабежа близка. Ты! Слава чья — скользить меж травС горящим языком, избравЖивое для своих забав; Когда бегут все твари вспять,И всё закончено — опятьНа солнце просишь полежать!

С бесстрастьем Рока ты оплотНашёл у Западных Ворот; На высоте, давно твоей,Хоругви солнечных лучей; Ты зришь моря, где льды стеной,Двух континентов Часовой! И мир жестоких бурь презрев,Небес угрюмость, ветра гнев, Ты тащишь всё, как сумасброд,В свой зев у Западных Ворот, Скрываясь львёнком поскорейСредь джунглей пиков, мачт и рей! Коварен, алчен ты, упрям,Я знаю твой разврат и срам, И слава вся твоя сейчас —Звенеть деньгами на показ. О, скрой, Клубящийся Туман,Её гордыню и обман! Одень её со всех сторонВо францисканцев*** капюшон, И в серый плащ, дабы мой взорНе видел грех тот и позор! Пусть молится она всю ночь,Пока грехи не канут прочь. Тогда, туман мой, поднимись,И славу новую возвысь; Будь только облаком морским,На кораблей взирая дым; Когда на смену нам придутИная речь и новый люд; Когда вся боль её и страхНайдут спокойствие в веках; Когда Культура, мир ИскусствУкрасят быт и грубость чувств, Но этих будущих красотНам не видать, кто жив и ждёт; Кто в гонке славы день-деньскойТрудился честно иль с ленцой, Но так же, как и все лежит,И не помечен, и забыт.

О, Долли! Разве кто забылЧар этих блеск, что нас пленил?Тот миг её изобразил,Как живописец, чётко, —Со шляпкой набок, ясный взгляд,Летит по улочке каскадИз ситца, ротик плутоват, —Дочь слесаря, красотку! О, дева — «мастера» портрет!О честь! О верности обет!Подобной в книге жизни нетНа загнутых страницах!И с кем тебя сравнить нам! Ах!Её я видел в двух шагахВчера в невянущих цветкахВзлетающего ситца. Из камня — скромный отчий дом,Пять этажей высоких в нём;Вкус и изящество кругом,Но странный взгляд житейский: —Колонн античных частоколИ дверь готическая в холл, —Столетья разделяют полИ потолок «помпейский». Салон, где правила она,В «версальском стиле», и стенаКитайских шкафчиков, смешнаСмесь варварская эта;Диваны — «классика», друзья, —(Sedilia — римская скамья);Стул, средь «ампирных», вижу яВремён Елизаветы. Богиня в храме, так мила,Мне руку в кольцах подала, —В камнях каратам нет числа,И все воды чистейшей, —Присела низко, чтоб пышнейКазались буфы, и виднейРоскошных юбок ткань, что ейКупил отец добрейший. Как платье прост и речи строй, —Французский, свой язык второй,Она любила, и поройНе понимал я что-то.Сказать, она стыдлива, вздор!Её спокойный, гордый взорВыносит Хьюго приговорЗа грубость анекдота. Спросил я: «Что за маскарад?Костюм для фарса и шарад,Ватто пастушеский наряд?»Она смеётся: «Ой, ли!Должны Вы знать её, mon sire, —Пылал к ней страстью сам Шекспир,Иль Байрон, — то один кумир:Я, Долли Варден! Долли!»

Ты задаром куплен был,Где, когда — я позабыл!Может, облик твой — пленил,Бог лишь помнит.Но ты чем-то не похожНа моих собратьев всё ж,Некрасив кто, иль пригожВ неге комнат. В рамке — простенький овал —Славу ты не смаковал,И тебя кто рисовал —Мне не важно.Помню черт твоих узор,Жаль, но только до сих порНе проник в тебя мой взорСтоль отважно. Утром я вершу обряд —Твой скорее встретить взгляд,И меня ТЫ видеть рад,Изучая.Только вечер наступил,Я к стене иду без сил,И тебя лишь, кто так мил,Вспоминаю. Это слабость, только вотОтправляться каждый годЗа добром иль злом в походНе хочу яБез прощанья — грустный зовТвоих глаз летит без словК завиткам моих усов,Что кручу я. Кто не смог твой лик понять,На тебя взглянув опять,Всё пытается сдержатьВосхищенье —Отвернулся с хитрецой,Пряча взгляд, замечу, свой,Полный радости живойИ волненья. Много лиц я повидал,Многих в жизни повстречал,Многим, думаю, я далВсё, что можно.Крепче только НАША связь,И скажу я, не таясь,Лишь к тебе питаю страстьНепреложно. Здесь висеть ты будешь впредь,Вместе мы начнём стареть,Скажешь, стал ты, друг, седетьНекрасиво.Рад всегда я за бритьёмВидеть в зеркальце моёмОблик твой, пока вдвоёмБудем живы.

О, диких зарослей малыш,Найдёныш Западной дубравы!Ты на столе моём стоишьДавно, и странный, и шершавый.И рад судьбе наверняка,Вниманью новых лиц галдящих,Как будто и не спят векаВ твоих коробочках блестящих. Я вспомнил мирных дней досуг,Поездку, радости ночлега,Туманность осени вокруг,Усталость, томную как нега,С утра прогулку, отдых днём,На склонах клубы красной пыли,И тусклый свод — колонны в нём —С прохладой влажной, как в могиле. Я вижу снова мачт игру,Скребущих небо, их жилица —Шалунья сойка на ветруПод синим вымпелом кружится.«Индейцев» вижу длинный ряд,Где вереск высохший в низинах,Стволы их красные стоятВ коротких рыжих мокасинах. Всё видел я, но удивлён,Что ты, лесной малец бездомный,Столу поэта компаньонНа этой свалке многотомной:О «папах римских» — новый свод,И фолианты — «о Биронах»,Но не древней их лучший родТвоих сестёр — Вечнозелёных. Твой предок видел, как сверкал,И полумесяц Магомета,И королевский тронный зал;Он видел древние секреты,Священных лиственниц ряды,Друидов рощи — великаны,И с куполов лесной грядыГотические аркбутаны. Твоя ль судьба, найдёныш мой,Забыв наследство, дух стремлений,Непритязательный, немой,Лежать в тиши привычной лени?Скрыт не лавиною снегов,Но в брызгах праздности чернильнойПод бренной грудою листков,Как в том лесу, во мгле могильной. Лежи, Мой друг! и вот моральТвоей истории не новой:Хотя ты живо смотришь в даль,И возраст — твой венец лавровый,Но только эти семенаНе воплотили цель творенья,Коль оболочка их нужнаДля хвастовства и восхищенья.

О, звон плывёт, О, звон поётНад мрачной пустошью глухой,Вечерня с берега несётБлагословенье и покой,Да будут житницы полнее!О перезвон! О Eleison!Колокола из Монтерея! О, звон гремит, О, звон гудитСреди равнин и крепких стен,По трубам голос его мчит,Не повторяя свой рефрен,На рынке, в храме всё слабея!Хрустальный звон! Печальный звон!Прощальный звон из Монтерея! О, звон, что вмиг, кругом поник,Вернись, верни, все снова ждут:Не изувера ярый крик,Не строгой веры страшный суд, —Любовь Его верни скорее,О перезвон! О Eleison!Колокола из Монтерея!

Одна скамейка, небо — оттиск серый,Пустой перрон как мрачный силуэт,Двенадцать лет платформе, дальше — прерийДвенадцать миль мерцающий просвет. Восток, юг, север, запад, — всё уныло,В лохмотьях пара поезд мчит, гудя,Сужаясь, пика рельсов даль пронзила,Сломав завесу беженца-дождя. Здесь только я; никто не нарушаетПокой равнин и пустошей вокруг,Ничто видений тяжких не рождает,Лишь тени все исчезнут робко вдруг. Ах, нет! Идёт от станции бродяга,На фоне неба страшно измождён,Кивнул, приветил знаками, бедняга,Пока состав летел на перегон. Сесть предложил мне жестом, столь суровым,Как тишь небес, как воздуха поток.Мы были одиноки под покровомМолчания, печалей и тревог. И каждый — в своих мыслях, потемнелиРазмытые межи, железный путь;И каждый молча смотрит в параллели,Где угасает звук, что не вернуть. И вот, незваный, — для чего?, зачем-то? —Мне отдавал он груз своих невзгод,Как облаков темнеющая лентаУныло каплет влагою забот. Он с детства здесь, когда из кукурузыИндейцы появлялись без конца;И полнил пустошь вой волков кургузых,Меж стойбищем и хижиной отца. Природа злилась: урожай косилаПожаром трижды за один посев;Торнадо смёл каминные стропила,И он бледнел, на мёртвых посмотрев. Пришла Война. Когда его призвали,Он молча шёл за флагом, стороной,Сквозь топи, — безымянный, без медали,К тюремной койке, тощий и больной. Но шторм утих, он выброшен волноюНа берег, чтоб родное небо зреть;То случай дал ему игрой шальноюВозможность жить, — кому-то — умереть. В его слова врывались постоянноТо низкий ропот ветра с пустырей,То крики дальних птиц, то неустанныйВсхлип травянистых плачущих морей. Но скорбные прервали заклинаньяДрожащая звезда и дальний крик.Летит состав! На станции молчанье,Она пуста, как неба грустный лик. Здесь только я; никто не наблюдаетПокой равнин и пустошей вокруг;Здесь только я, тот крик, и шум взлетаетКолёс и букс, что резко встали вдруг. «Не опоздайте! Эй, ты кто? Смотритель?НЕТ НИКОГО! Мы здесь решили встать.Вчера под поезд прыгнул местный житель,Вот в это время! Тут! Места занять!»

О, радость творения —Быть!В полёте про всёПозабыть!Как бы не был кончен бой,Хотя скрыто всё пальбой,Он назначен мне судьбой —Полюбить! Вижу я, где он стоит,Одинок,И нажать уже грозитНа курок,Узнаю его черты,Грациозной красоты,Он лишь — цель моей мечты,Мой дружок. Это он — моя Любовь!Он так смел!Это я — твоя Любовь!Твой удел!Я блаженствую, мой свет!Поцелуешь ли в ответ?Почему ты не согретСреди тел?

Ветер ночной в дымоходе поётЕщё никому неизвестный напев;Вот Женщина вместе с дитём замерла,Припомнила дочь, что недолго жила,Слезу прогоняя, в сердцах прокляла:«Противен мне вой в дымоходе». Ветер ночной в дымоходе поётЕщё никому неизвестный напев;И Дети шептали, в углу присмирев:«То ведьма летит к нам от злых королев,Волшебной трубы её слышится гнев,Как страшен нам вой в дымоходе». Ветер ночной в дымоходе поётЕщё никому неизвестный напев;Мужчина к огню, замерзая, приник,Бормочет: «А снег — то, завалит нас вмиг,И уголь в цене, и доход невелик,Заделать бы щель в дымоходе». Ветер ночной в дымоходе поётЕщё никому неизвестный напев;И слушал с улыбкой Поэт — воплощёнВ Ребёнка, Мужчину и Женщину он.И молвил: «Господень звучит камертонКак ветер в моём дымоходе».

Милая дева, в смятенье, в волненье,Что ты там шепчешь всё в недоуменье?«Глазки большие и дики немножко?»Ну-ка, получше смотри, моя крошка!Взглянешь получше — увидишь живыеЩёки с румянцем, глаза голубые. Ты всё дивишься, моя недотрога?Может быть грудь твою полнят тревогойРуки, что стан твой изящный греховноОбняли, или прикрыли любовно?Ты не смотри на ручища с опаской —Лучшие здесь и защита, и ласка! Красная Шапочка, милая крошка,Ну почему я при встрече ладошкуЖму твою, молча; вздыхаю глубоко,Если ты щёчку подставишь для «чмока»?Правду не скроешь, смотри, моя лапочка,Да, я — не бабушка, милая Шапочка!

Гора — ужасный ад,Где побывал Синдбад,Влечёт магнитом;На береге морскомРок разбросал кругомСуда по плитам. Подходят кораблиСюда со всей землиВ болтанке грозной;Но у горы СудьбыВсе тонут без борьбыРано или поздно. Кого здесь только нет:Баркас, что много летШторма носили,Ладьи, их в тот заливСпокойный, просмоливВчера спустили. Конец один для всехНа грозных скалах тех.К Синдбада славеО, Хиндбад, зависть скрой,Равны все пред горойВ смертельной яви.