Стихи Федерико гарсиа Лорки — самые популярные.

Федерико Гарсиа Лорка (1898–1936) — великий испанский поэт и драматург, символ Испании и один из крупнейших поэтов XX века. Его «Цыганский романсеро», «Поэт в Нью-Йорке» и пьесы «Дом Бернарды Альбы», «Кровавая свадьба» потрясают страстностью и трагизмом. Лорка был расстрелян франкистами в начале гражданской войны. Его гибель стала одной из самых болезненных потерь мировой культуры. В России его переводили лучшие поэты. Лорка — символ поэта, отдавшего жизнь за свободу духа.

Федерико Гарсиа Лорка • 137 стихотворений
Читайте все стихи Федерико гарсиа Лорки онлайн.
Полное собрание стихотворений с комментариями и оценками.
ДАТА Все время
ЯНВ
ВЕФ
МАР
АПР
МАЙ
ИЮН
ИЮЛ
АВГ
СЕН
ОКТ
НОЯ
ДЕК
ПН
ВТ
СР
ЧТ
ПТ
СБ
ВС
ЖАНР Все

И в полночь на край долины
увел я жену чужую,
а думал — она невинна…

То было ночью Сант-Яго,
и, словно сговору рады,
в округе огни погасли
и замерцали цикады.
Я сонных грудей коснулся,
последний проулок минув,
и жарко они раскрылись
кистями ночных жасминов.
А юбки, шурша крахмалом,
в ушах у меня дрожали,
как шелковые завесы,
раскромсанные ножами.
Врастая в безлунный сумрак,
ворчали деревья глухо,
и дальним собачьим лаем
за нами гналась округа…

За голубой ежевикой
у тростникового плеса
я в белый песок впечатал
ее смоляные косы.
Я сдернул шелковый галстук.
Она наряд разбросала.
Я снял ремень с кобурою,
она — четыре корсажа.
Ее жасминная кожа
светилась жемчугом теплым,
нежнее лунного света,
когда скользит он по стеклам.
А бедра ее метались,
как пойманные форели,
то лунным холодом стыли,
то белым огнем горели.
И лучшей в мире дорогой
до первой утренней птицы
меня этой ночью мчала
атласная кобылица…

Тому, кто слывет мужчиной,
нескромничать не пристало,
и я повторять не стану
слова, что она шептала.
В песчинках и поцелуях
она ушла на рассвете.
Кинжалы трефовых лилий
вдогонку рубили ветер.

Я вел себя так, как должно,
цыган до смертного часа.
Я дал ей ларец на память
и больше не стал встречаться,
запомнив обман той ночи
у края речной долины, —
она ведь была замужней,
а мне клялась, что невинна.

0
Десять девушек едут Веной.
Плачет смерть на груди гуляки.
Есть там лес голубиных чучел
и заря в антикварном мраке.
Есть там залы, где сотни окон
и за ними деревьев купы...
О, возьми этот вальс,
этот вальс, закусивший губы.
 
Этот вальс, этот вальс,
полный смерти, мольбы и вина,
где шелками играет волна.
 
Я люблю, я люблю, я люблю,
я люблю тебя там, на луне,
и с увядшею книгой в окне,
и в укромном гнезде маргаритки,
и в том танце, что снится улитке...
Так порадуй теплом
этот вальс с перебитым крылом.
 
Есть три зеркала в венском зале,
где губам твоим вторят дали.
Смерть играет на клавесине,
и танцующих красят синим,
и на слезы наводит глянец...
 
А над городом — тени пьяниц...
О, возьми этот вальс,
на руках умирающий танец.
 
Я люблю, я люблю, мое чудо,
Я люблю тебя вечно и всюду,
и на крыше, где детство мне снится,
и когда ты поднимешь ресницы,
а за ними, в серебряной стуже, —
старой Венгрии звезды пастушьи,
и ягнята, и лилии льда...
О возьми этот вальс,
этот вальс "Я люблю навсегда".
 
Я с тобой танцевать буду в Вене
в карнавальном наряде реки,
в домино из воды и тени.
Как темны мои тростники!..
А потом прощальной данью
я оставлю эхо дыханья
в фотографиях и флюгерах,
поцелуи сложу перед дверью —
и волнам твоей поступи вверю
ленты вальса, скрипку и прах.
 
Перевод А.Гелескула
0

Бедная бабочка сердце мое,
милые дети с лужайки зеленой.
Время-паук ее держит в плену,
крыльев пыльца — горький опыт плененной.

Пел я, бывало, ребенком, как ты,
милые дети с лужайки зеленой.
Голос мой, ястреб с когтями котенка,
в небо взмывал, в его синее лоно.
Клича вербену, вербену зовя,
как-то бродил в картахенском саду я,
и потерял я колечко судьбы,
речку из песни минуя.

Стать кавалером и мне довелось.
Майский был вечер, прохладный и лунный.
Мне показалась загадкой она,
синей звездой на груди моей юной.
Вербного был воскресенья канун,
сердце скакало в звездные дали.
Но вместо роз и махровых гвоздик
ирисы руки ее обрывали.
Сердцем я был беспокоен всегда,
милые дети с лужайки зеленой.
Ту, что в романсе встретилась мне,
ждал я, в мечты погруженный.
Ту, что нарвет майских роз и гвоздик,
ждал я, — как пелось в романсе.
Но почему только дети одни
видят ее на Пегасе?
Та ли она, кого мы в хороводах
с грустью звездой называем,
молим, чтоб вышла потанцевать
в луг, принаряженный маем?

Мне вспоминается детства апрель,
милые дети с лужайки зеленой.
В старом романсе однажды ее
я повстречал, изумленный.

И по ночам стал печалиться ей,
недостижимой, немилый.
Слыша мои излиянья, луна
губы в усмешке кривила.
Кто она — та, что гвоздики сорвет
с нежными розами мая?
Бедная девочка, замуж ее
выдала мачеха злая.
Где-то на кладбише в тихой земле
спят вместе с ней ее беды…
Я же, в любви безответной своей,
сердца исчез не изведав,
с посохом солнца хочу одолеть
недостижимость небесного склона.

Мраком меня укрывает печаль,
милые дети с лужайки зеленой.
Ныне далекие те времена
с нежностью я вспоминаю.
Кто она та, что гвоздики сорвет
с нежными розами мая?

0

Есть в дожде откровенье — потаенная нежность.
И старинная сладость примиренной дремоты,
пробуждается с ним безыскусная песня,
и трепещет душа усыпленной природы.

Это землю лобзают поцелуем лазурным,
первобытное снова оживает поверье.
Сочетаются Небо и Земля, как впервые,
и великая кротость разлита в предвечерье.

Дождь — заря для плодов. Он приносит цветы нам,
овевает священным дуновением моря,
вызывает внезапно бытие на погостах,
а в душе сожаленье о немыслимых зорях,

роковое томленье по загубленной жизни,
неотступную думу: «Все напрасно, все поздно!»
Или призрак тревожный невозможного утра
и страдание плоти, где таится угроза.

В этом сером звучанье пробуждается нежность,
небо нашего сердца просияет глубоко,
но надежды невольно обращаются в скорби,
созерцая погибель этих капель на стеклах.

Эти капли — глаза бесконечности — смотрят
в бесконечность родную, в материнское око.

И за каплею капля на стекле замутненном,
трепеща, остается, как алмазная рана.
Но, поэты воды, эти капли провидят
то, что толпы потоков не узнают в туманах.

О мой дождь молчаливый, без ветров, без ненастья,
дождь спокойный и кроткий, колокольчик убогий,
дождь хороший и мирный, только ты — настоящий,
ты с любовью и скорбью окропляешь дороги!

О мой дождь францисканский, ты хранишь в своих каплях
души светлых ручьев, незаметные росы.
Нисходя на равнины, ты медлительным звоном
открываешь в груди сокровенные розы.

Тишине ты лепечешь первобытную песню
и листве повторяешь золотое преданье,
а пустынное сердце постигает их горько
в безысходной и черной пентаграмме страданья.

В сердце те же печали, что в дожде просветленном,
примиренная скорбь о несбыточном часе.
Для меня в небесах возникает созвездье,
но мешает мне сердце созерцать это счастье.

О мой дождь молчаливый, ты любимец растений,
ты на клавишах звучных — утешение в боли,
и душе человека ты даришь тот же отзвук,
ту же мглу, что душе усыпленного поля!

0

Кристаллизованным небом
вызрело тело граната.
(Зерна — янтарные звезды,
пленки — подобья заката.)
Небо его иссушилось,
в лапище времени лежа,
кажется старческой грудью
в желтом пергаменте кожи.
И стал черенком лампадки
сосок, чтоб светить прохожим.

Плод этот — крошечный пчельник,
кровью наполнены соты.
Женские губы, как пчелки,
строят всегда их с охотой.
Не потому ли так весел
смех его тысячеротый.

Спелый гранат — это сердце,
что над посевом стучится,
и, зная, как оно гордо,
не поклюет его птица.
Как человечье, снаружи
оно кожурою жестко.
Но только пронзи — и брызнет
весенней зари полоска.
Гранат — сокровище гнома,
того, что вел разговоры
с девочкой Розой, блуждавшей
в чаще дремучего бора.
Того, что в яркой одежке
и с бородой серебристой.
До сей поры еше прячут
это сокровище листья.
Сколько рубинов и перлов
в кубке янтарном таится!

В колосе — хлеб наш. В нем слава
жизни и смерти Христовой.

Символ терпенья в маслине
и постоянства людского.

Яблоко — завязь соблазна,
плод, пробудивший земное,
капелька времени она,
связанная с сатаною.

Плачет цветок оскверненный
в сочном ядре апельсина;
пламенным золотом стал он,
белый в былом и невинный.

Распутством пьяного лета
рожден виноград мясистый,
но церковь благословеньем
хмельной его сок очистит.

Каштаны — очаг вечерний,
поленьев треск, запах дыма
и память о чем-то давнем,
как кроткие пилигримы.

Желуди — детская сказка,
что в сердце навеки хранима.
Айва золотится кожей,
как чистота и здоровье.

Гранат же — небесный кубок,
полный священною кровью.
То кровь земли,чье тело
ручей иглой своей ранил.
То кровь голубого ветра,
ободранного горами.
Кровь моря под острым килем,
реки — под напором весел.
Гранат — предыстория крови,
той, что в себе мы носим.
Замысел крови, вмещенной
в шар, терпковатый и крепкий.
Наш череп и наше сердце
напоминает он лепкой.

O спелый гранат, горящий
среди зеленой прохлады,
плоть от Венериной плоти,
смех многошумного сада.
Для мотыльков ты солнце,
застрявшее в предвечерье,
в червей же вселяешь ужас —
обжечься боятся черви.

Ты лоно плодов грядущих,
ты светоч жизни, планета
в небе ручья, цветущем
красками позднего лета,
вместилище неутолимой
страсти земного света.

0

Серебряные колокольцы
у волов на шее.

— Дитя из снега и солнца,
куда путь держишь?

— Иду нарвать маргариток
на луг приветный.

— Но луг отсюда далеко
и полон теней.

— Любовь моя не боится
теней и ветра.

— Бойся солнца, дитя
из солнца и снега.

— В моих волосах погасло
оно навеки.

— Белоликая, кто же ты?
Твой путь неведом.

— Я из ключей кристальных,
из любви вечной.

Серебряные колокольцы
у волов на шее.

— А что у тебя на губах
так ярко светит?

— Звезда, что зажег любимый
в жизни и в смерти.

— А что у тебя на груди
острою веткой?

— Меч, что носил любимый
в жизни и в смерти.

— А что в глазах твоих черных
гордым блеском?

— Мои печальные думы,
что ранят сердце.

— Зачем на тебе накидка
чернее смерти?

— Ах, вдовушка я, и нету
меня грустнее!

Грущу я по графу Лавру
из детской песни,

тому, кто из рола Лавров
самый первый.

— Кого же ты ищешь здесь,
раз его нету?

— Тело того, кто из Лавров
самый первый.

— А может, ты ищешь любовь
душой неверной?
Если ты ищешь любовь,
дай бог, встретишь.

— Люблю я одни звезды
в дальнем небе,
ищу одного друга
в жизни и в смерти.

— Друг твой на дне глубоко,
дитя из снега,
укрыт гвоздикой и дроком,
тоскою вечной.

— О, рыцарь далеких странствий,
кипарисной тени,
хочу тебе лунною ночью
душу вверить.

— Мечтательная Изида,
без меда песни,
что льешь на уста ребенка
свою легенду,
тебе я в дар предлагаю
нежное сердце,
израненное очами
других женщин.

— Рыцарь речей любезных,
прощай навеки.
Ищу я того, кто из Лавров
был самый первый.

— Прощай же, спящая роза,
цветок весенний,
идешь ты к любви верной,
а я к смерти.

Серебряные колокольцы
у волов на шее.

Пускай истекает кровью
мое сердце!

0