Стихи Артюра Рембо

Что значит для нас эта скатерть в кровиИ в пламени, и преисподние недра,Свалившие прежний Порядок, и рвы,И сотни казненных, и бешенство ветра, И мщенье? — Ничто!.. Ну, а если хотимМы этого? Гибните, принцы, купцы,История, кодексы права, дворцы!Кровь! Кровь! Ибо голод наш не насытим. Все силы на мщенье! Террор начался.Свихнись, мой рассудок, от горечи злой.Рассейтесь, дивизии и корпуса!Республика, сгинь! Император, долой! Кто рыжее пламя раздует в золе?Мы, прочие люди. Мы братьями станем.Понравилось нам заниматься восстаньем.Не надо трудиться на грешной земле. Европа, Америка, Азия, выИсчезните! Вырвалась наша орда,Деревни займет она и города.Вулканы молчат! Океаны мертвы! Стучи, мое сердце! Ты встретило братьев.Черны незнакомцы, и все же — вперед!Но горе, — я чувствую, залихорадив, —Земля-старушенция всех заберет, — Пускай же! Я есмь! Я останусь в живых…

Колесницы из серебра и меди,Носы кораблей из стали и серебраВзбивают пену,Вздымают корни терновых кустов.Движенья степейИ бесконечные колеи отливовРазбегаются кругами на запад,К заслонам лесов,К деревянным упорам мола,Чей угол задет круговоротами света.

Алмея ли она? В рассветно-голубыеЧасы исчезнет ли, словно цветы ночные,Таимые вдали, в безбрежном обаянье,Где город-исполин льет сонное дыханье?..Не слишком ли хорош тот непременный дарНапевов, что поют рыбачка и корсар,Затем, чтоб верили исчезнувшие реиВ ночные празднества блистательных морей!

Найди-ка в жилах черных рудЦветок, ценимый всеми на́ вес:Миндалевидный изумруд,Пробивший каменную завязь! Шутник, подай-ка нам скорей,Презрев кухарок пересуды,Рагу из паточных лилей,Разъевших алфенид посуды!

Лето. Утро. Четыре часа.Еще сон не покинул влюбленных.В дальних рощах, росой окропленных,Раздались голоса. Дышит утренняя синеваНа сады Гесперид золотые.И стучат, закатав рукава,Мастера молодые. Это там, под щитом небосклона,У глухих, обомшелых дорог,Где возводят царю ВавилонаВеличавый чертог. Топорами звенят и стучатМастера, напрягаясь без меры.О, так пусть хоть влюбленные спят!Огради их, Венера! Матерям же, богиня благая,Дай крепящего силы вина,Пусть их в полдень омоет морскаяГолубая волна!

Перевод Е.Г. Бекетовой А — черный; белый — Е; И — красный; У — зеленый.О — синий: тайну их скажу я в свой черед,А — бархатный корсет на теле насекомых,Которые жужжат над смрадом нечистот. Е — белизна холстов, палаток и тумана.Блеск горных родников и хрупких опахал!И — пурпурная кровь, сочащаяся ранаИль алые уста средь гнева и похвал. У — трепетная рябь зеленых волн широких,Спокойные луга, покой морщин глубокихНа трудовом челе алхимиков седых. О — звонкий рев трубы, пронзительный и странный,Полеты ангелов в тиши небес пространной —О — дивных глаз ее лиловые лучи. ____________________ Перевод Николая Гумилева А — черно, бело — Е, У — зелено, О — сине,И — красно… Я хочу открыть рождение гласных. А — траурный корсет под стаей мух ужасных,Роящихся вокруг как в падали иль в тине, Мир мрака; Е — покой тумана над пустыней,Дрожание цветов, взлет ледников опасных. И — пурпур, сгустком кровь, улыбка губ прекрасныхВ их ярости иль в их безумье пред святыней. У — дивные круги морей зеленоватых,Луг, пестрый от зверья, покой морщин, измятыхАлхимией на лбах задумчивых людей. О — звона медного глухое окончанье,Кометой, ангелом пронзенное молчанье,Омега, луч Ее сиреневых очей.

Господь, когда зима, бушуя,Гуляет в мертвых деревняхИ «ангелюс» поет монах,Скликай всю армию большуюЛюбезных воронов своихНа черноту полей нагих! А ты, отчаянная стая,Чьи гнезда завтра скроет снег,Несись вдоль пожелтевших рек,Мчись, над погостами взлетая,Над рвами черными пророчьИ, взвившись вверх, рассейся прочь! По всем француским бездорожьям,Где спят погибшие вчера,Не правда ли, — давно пора! —Всем странникам и всем прохожимПрокаркай, ворон, и провойПо долгу службы вековой! А вы, святители господни,Верните в майские лесаИные птичьи голосаВо имя павших, что сегодняЗарыты в ямины и рвыИ не воротятся, увы!

Встал Праведный столбом. Сейчас он плечи скроетВ багряном золоте заката. Я в потуВоскликнул: «Ты следишь, как метеор построитДугу на небесах, как в огненном цветуОт Млечного Пути родится астероид? Пусть кутает тебя насмешливая ночь,О Праведный, молись! Нуждаемся мы в крыше.Раскайся иль опять блаженство напророчь,Напомни наконец, что изувечен свыше,А богохульникам скажи: «Ступайте прочь!» Но Праведный стоял в голубоватой дали,В закатных отблесках и промолчал в ответ.«Пусти в продажу все, вплоть до своих сандалий,Пречистый пилигрим, тысячелетний дед,Всесветный плакальщик, всевышний и так дале… Глава семьи, кулак торговых городов,Ты кротким числишься, о сердце пресвятое,Упавшее в сосуд причастий и судов.Ты проще и глупей, чем дерево простое!Я отстрадал свое и на мятеж готов! Я плачу, я простерт перед тобой, тупица,И хохочу и жду, что мне прощенье дашь!Я проклят, полумертв, безумец, кровопийца,Все, что угодно, пусть! О Праведный, когда жТы дрогнешь? — От тебя ответа не добиться! Ты праведен! Ты прав! Ты справедлив! Но тыВесь в благолепии своей кротчайшей ласкиСопишь и фыркаешь, как старые киты.Ты сам себя изгнал, а нам оставил сказкиПро ржавые ключи небесной правоты. Ты, божье око, трус! Пречистою стопоюСлегка задел меня — вот божеская дань.Ты трус. Ты вшивое ничтожество слепое!Исус или Сократ! Святой иль мудрый! Встань!Уважь Проклятого, я уваженья стою». Так я кричал ему под куполом ночным,И звезды искрились в полуночи стоокой.Я поднял голову, а призрак словно дымРассеял след моей иронии жестокой:— Что ж, ветер, поднимись и побеседуй с ним, Пока седая ночь, не зная лихорадок,Фонтанами комет, разбрызгиваясь, бьет.И вековечный страж, недреманный Порядок,В лазурной заводи в безбурный час гребет,И звезды движутся, и сон вселенной сладок!

Зеваки, вот Париж! С вокзалов к центру согнан,Дохнул на камни зной — опять они горят,Бульвары людные и варварские стогна.Вот сердце Запада, ваш христианский град! Провозглашен отлив пожара! Все забыто.Вот набережные, вот бульвары в голубомДрожанье воздуха, вот бивуаки быта.Как их трясло вчера от наших красных бомб! Укройте мертвые дворцы в цветочных купах!Бывалая заря вам вымоет зрачки.Как отупели вы, копаясь в наших трупах, —Вы, стадо рыжее, солдаты и шпики! Принюхайтесь к вину, к весенней течке сучьей!Игорные дома сверкают. Ешь, кради!Весь полуночный мрак, соитьями трясущий,Сошел на улицы. У пьяниц впереди Есть напряженный час, когда, как истуканы,В текучем мареве рассветного огня,Они уж ничего не выблюют в стаканыИ только смотрят вдаль, молчание храня. Во здравье задницы, в честь Королевы вашей!Внимайте грохоту отрыжек и, давясьИ обжигая рот, сигайте в ночь, апаши,Шуты и прихвостни! Парижу не до вас. О грязные сердца! О рты невероятнойВеличины! Сильней вдыхайте вонь и чад!И вылейте на стол, что выпито, обратно, —О победители, чьи животы бурчат! Раскроет ноздри вам немое отвращенье,Веревки толстых шей издергает чума…И снова — розовым затылкам нет прощенья.И снова я велю вам всем сойти с ума! За то, что вы тряслись, — за то, что, цепенея,Припали к животу той Женщины! За туКонвульсию, что вы делить хотели с неюИ, задушив ее, шарахались в поту! Прочь, сифилитики, монархи и паяцы!Парижу ли страдать от ваших древних грыжИ вашей хилости и ваших рук бояться?Он начисто от вас отрезан, — мой Париж! И в час, когда внизу, барахтаясь и воя,Вы околеете, без крова, без гроша, —Блудница красная всей грудью боевою,Всем торсом выгнется, ликуя и круша! Когда, любимая, ты гневно так плясала?Когда, под чьим ножом так ослабела ты?Когда в твоих глазах так явственно вставалоСиянье будущей великой доброты? О полумертвая, о город мой печальный!Твоя тугая грудь напряжена в борьбе.Из тысячи ворот бросает взор прощальныйТвоя История и плачет по тебе. Но после всех обид и бед благословенных, —О, выпей хоть глоток, чтоб не гореть в бреду!Пусть бледные стихи текут в бескровных венах!Позволь, я пальцами по коже проведу. Не худо все-таки! Каким бы ни был вялым,Дыханья твоего мой стих не прекратит.Не омрачит сова, ширяя над обвалом,Звезд, льющих золото в глаза кариатид. Пускай тебя покрыл, калеча и позоря,Насильник! И пускай на зелени живойТы пахнешь тлением, как злейший лепрозорий, —Поэт благословит бессмертный воздух твой! Ты вновь повенчана с певучим ураганом,Прибоем юных сил ты воскресаешь, труп!О город избранный! Как будет дорога намПронзительная боль твоих заглохших труб! Поэт подымется, сжав руки, принимаяГнев каторги и крик погибших в эту рань.Он женщин высечет зеленой плетью мая.Он скачущей строфой ошпарит мразь и дрянь. Все на своих местах. Все общество в восторге.Бордели старые готовы к торжеству.И от кровавых стен, со дна охрипших оргийСвет газовых рожков струится в синеву.

Ладони этих рук простертыхДубил тяжелый летний зной.Они бледны, как руки мертвых,Они сквозят голубизной. В какой дремоте вожделений,В каких лучах какой луныОни привыкли к вялой лени,К стоячим водам тишины? В заливе с промыслом жемчужным,На грязной фабрике сигарИль на чужом базаре южномПокрыл их варварский загар? Иль у горячих ног мадонныИх золотой завял цветок,Иль это черной белладонныСтруится в них безумный сок? Или подобно шелкопрядамСучили синий блеск они,Иль к склянке с потаенным ядомСклонялись в мертвенной тени? Какой же бред околдовал их,Какая льстила им мечтаО дальних странах небывалыхУ азиатского хребта? Нет, не на рынке апельсинном,Не смуглые у ног божеств,Не полоща в затоне синемПеленки крохотных существ; Не у поденщицы сутулойТакая жаркая ладонь,Когда ей щеки жжет и скулыКостра смолистого огонь. Мизинцем ближнего не тронув,Они крошат любой утес,Они сильнее першеронов,Жесточе поршней и колес. Как в горнах красное железо,Сверкает их нагая плотьИ запевает «Марсельезу»И никогда «Спаси, господь». Они еще свернут вам шею,Богачки злобные, когда,Румянясь, пудрясь, хорошея,Хохочете вы без стыда! Сиянье этих рук влюбленныхМальчишкам голову кружит.Под кожей пальцев опаленныхОгонь рубиновый бежит. Обуглив их у топок чадных,Голодный люд их создавал.Грязь этих пальцев беспощадныхМятеж недавно целовал. Безжалостное сердце маяЗаставило их побледнеть,Когда, восстанье поднимая,Запела пушечная медь. О, как мы к ним прижали губы,Как трепетали дрожью их!И вот их сковывает грубоКольцо наручников стальных. И, вздрогнув словно от удара,Внезапно видит человек,Что, не смывая с них загара,Он окровавил их навек.

Весна раскрылась так легко,Так ослепительна природа,Поскольку Тьер, Пикар и КoУкрали Собственность Народа. Но сколько голых задниц, Май!В зеленых пригородных чащахРадушно жди и принимайПоток входящих — исходящих! От блеска сабель, киверовИ медных труб не ждешь идиллий.Они в любой парижский ровГорячей крови напрудили. Мы разгулялись в первый раз,И в наши темные трущобыЗаря втыкает желтый глазБез интереса и без злобы. Тьер и Пикар… Но как староКоверкать солнце зеркаламиИ заливать пейзаж КороГорючим, превращенным в пламя. Великий Трюк, подручный ваш,И Фавр, подперченный к обеду,В чертополохе ждут, когда жУдастся праздновать победу. В Великом Городе жараРастет на зависть керосину.Мы утверждаем, что пораСвалить вас замертво в трясину. И Деревенщина услышит,Присев на травушку орлом,Каким крушеньем красным пышетВесенний этот бурелом.

Беспечно плещется речушка и цепляетПрибрежную траву и рваным серебромТрепещет, а над ней полдневный зной пылает,И блеском пенится ложбина за бугром. Молоденький солдат с открытым ртом, без кепиВсей головой ушёл в зелёный звон весны.Он крепко спит. Над ним белеет тучка в небе.Как дождь струится свет. Черты его бледны. Он весь продрог и спит. И кажется, спросонокЧуть улыбается хворающий ребенок.Природа, приголубь солдата, не буди! Не слышит запахов и глаз не поднимаетИ в локте согнутой рукою зажимаетДве красные дыры меж рёбер, на груди.

Невзрачный господин меж цветников гуляет.Он в черном сюртуке, с сигарою во рту.Порою тусклый взгляд веселость оживляет, —Быть может, Тюильри припомнил он в цвету. Да, император пьян вином двадцатилетним.Свободу некогда задуть он повелелТихонько, как свечу. По сведеньям последним,Свобода здравствует, а кесарь заболел. Он взят врасплох. Постой! Жестоко лихорадя,Чье имя, чей упрек монарший мозг язвит?Не разберешь. Мертвец обычный принял вид. Проходит перед ним с подзорной трубкой дядя.Он смотрит, как плывет сигарный дым во мглу,Подобно облачку вечернему в Сен-Клу.

Меж тем как рыжая харкотина орудийВновь низвергается с бездонной вышиныИ роты и полки в зелено-красной грудеПред наглым королем вповалку сожжены, И сумасшествие, увеча и ломая,Толчет без устали сто тысяч душ людских,— О, бедные, для них нет ни зари, ни мая,О, как заботливо выращивали их. Есть бог, хохочущий над службой исполинскойХоругвей, алтарей, кадильниц и кропил,Его и хор осанн давно уж усыпил. И вот разбужен бог тревогой материнской, —Она издалека пришла к нему в тоскеИ медный грош кладет, завязанный в платке.

Вы, храбрые бойцы, вы, в девяносто третьемБледневшие от ласк свободы огневой,Шагавшие в сабо по рухнувшим столетьям,По сбитым кандалам неволи вековой, Вы, дравшиеся в кровь, отмщая друг за друга,Четырнадцать держав* встречавшие в упор,Вы, мертвые, чья Смерть, как честная подругаУ вас плодотворит все пахоты с тех пор, Огнем омывшие позор величий низких, —Там, в дюнах Бельгии, на холмах италийских,Вы, не смыкавшие горящих юных глаз, — Почийте же, когда Республика почила,Так нас империя дубиной научила.А Кассаньяки вновь напомнили про вас.

I Он мощно оперся на молот. Он для всехБыл страшен. Как труба, пронесся ярый смехГиганта пьяного и над Парижем замер.Он смерил толстяка свирепыми глазами,Кузнец — Людовика Шестнадцатого, в час,Когда, лохмотьями кровавыми влачась,Народная толпа шумела. Перед неюЛюдовик выпятил большой живот, бледнея,С поличным пойманный и чующий петлю.Но нечего сказать собаке-королю!Да, ибо эта рвань, кузнец широкоплечий,И не обдумывал своей простецкой речи,Но слово било в лоб любого короля. — Ты вспоминаешь, сир? Мы пели «тру-ля-ля»,Хлестали мы быков на всех господских нивахПод вечный «Отче наш» каноников ленивых,На четки вяжущих монеты, сколько дашь.Бывало, в хриплый рог сеньор затрубит наш,Мчась на лихом коне. А мы, смиренно горбясь,Кто с палкой, кто с бичом, не поддавались скорби,Тупые, как волы, — мы шли, и шли, и шли…И, обработав так кусок чужой земли,Отдавши в черные распаханные глыбыСвой пот и кровь свою, мы есть и пить могли быНо жгли вы по ночам лачуги у дорог,И наши дети шли начинкой в ваш пирог. О, я не жалуюсь! Я речью пустяковойТебе не надоем. Но выслушай толково.Ведь весело смотреть в июльский зной, когдаБредут на сеновал пахучих фур стадаОгромные. Вдыхать таинственное лоноПримятой ливнями травы слегка паленой!А там поля, поля… И это верный знак,Что созревает хлеб, что колосится злак.А кто сильнее, тот у наковальни встанетИ, молотом звеня, лихую песнь затянет.Он все же человек, который жив-здоровИ кое-что урвал от божеских даров!Но тянет лямку он все ту, а не другую… Я знаю все теперь. И спрашивать могу я:Зачем же руки есть и молот у меня?Чтоб, шпагой под плащом сиятельным звеня,Любой приказывал — возделай землю, парень?И если будет мир опять войной ошпарен,Чтобы сынишка мой пошел, куда ведут?Я человек, а ты король. И скажешь тут:«Я так хочу!» Пойми: что может быть нелепей!Ты думал, мне милы твои великолепья,Лакеи пышные, павлины на пирахИ тысячи пройдох, одетых в пух и прах!Они в твою нору тащили наших дочек,А нас — в Бастилию без дальних проволочек,А мы-то клянчили: смиряйтесь, бедняки!Мы золотили Лувр, копили медяки,Чтоб ели досыта господчики и дамы,Нам на головы сев роскошными задами! Нет! С мерзкой стариной произведен расчет!Народ — не стая шлюх. Не прихоть нас влечетСрыть и развеять прах Бастилии в мгновенье.Там каждый камень был кровавым откровеньемИ нам нашептывал, крошась в глухой стене,Свой отвратительный рассказ о старине.Довольно бестия-Бастилия торчала!Слыхал ты, гражданин, как прошлое рычалоИ выло в рушенье бойниц ее тогда?Была во всех сердцах одна лишь страсть тверда.Мы крепко сыновей к своей груди прижали.Мы, словно лошади храпящие, бежали!И сердце прыгало меж ребер горячо.Мы шли в июльский зной, сомкнув к плечу плечо,В Париж! Мы вырвались из собственных отребий,Став наконец людьми! И, чуя грозный жребий,Как мы бледнели, сир, надеждой опьянев!Но, очутившись там, мы позабыли гнев.Вся буря наших пик, ножей, сигнальных горновКак бы сошла на нет при виде башен черных,Почуяв мощь свою и кротости ища. И будто с той поры сошла с ума, торчаНа этих улицах, ремесленников стая!Уйдут одни, — и вновь бушует, вырастая,У окон богачей угрюмая орда.Я тоже среди них — любуйтесь, господа!Так я вошел в Париж, поднявши молот страшный,Чтоб сразу вымести отсюда сор вчерашний.Посмей лишь, усмехнись, — я размозжу тебя!Но ты не трусь, король! Ты можешь, теребяСвоих чернильных крыс, отбиться от прошений,Послав их, словно мяч, к любой другой мишени(Пусть шепчут жулики: «Что? Взяли, дураки?»)Ты можешь мастерить декреты, что сладкиИль пахнут розовой слабительной настойкой,Смягчить все трудности, и баловаться бойко,И даже нос зажать, когда проходим мы(Для наших выборных мы стали злей чумы!)Не бойся ничего, — одних штыков… Отлично!Черт бы их взял во всей их мишуре столичной!Довольно, хватит с нас приплюснутых мозговИ барабанных брюх! Довольно пироговТы пек нам, буржуа, когда мы стервенели,Кресты и скипетры ломая на панели!II Он за руку схватил Капета и сорвалОконный занавес. А там народный валГремел, могучими раскатами бушуя.Он показал толпу, до ужаса большую,И вой голодных сук, и вой соленых волн,И весь широкий двор, что был, как рынок, полнБожбой, и звоном пик, и барабанным треском.Лохмотья, колпаки фригийские в их резкомИзменчивом строю — все увидал в окноЛюдовик, и потел, бледнел как полотно,И заболел почти.— Смотри на сволочь нашу!Как на стены плюет, как воет, сбившись в кашу!Им не на что поесть. Все это нищий сброд.Вот я кузнец. А там жена моя орет,Хотела в Тюильри добиться хлеба, дура!Но пекаря на нас посматривали хмуро.Есть дети у меня. Я сволочь. Вот ещеСтарухи в чепчиках, что плачут горячо,Теряя дочерей, прощаясь с сыновьями.Все это сволочь! Вот проведший годы в ямеБастилии. Другой был каторжником. НоОни честнее нас… На воле сужденоБродить им, будто псам. Клеймо еще не стерто:Позор не кончился. Так для какого чертаИм жить, как проклятым, и среди той шпаныРеветь тебе в лицо: они осуждены!Все это сволочи! Там девушки. Не счесть их!Ведь вы же мастера в девических бесчестьях!Вам, знать придворная, сходила с рук игра!Плевали в душу им, как на землю вчера.Красотки ваши там. И это сволочь тоже! Да! Все несчастные, согбенные, чья кожаНа солнце сожжена, — они идут, идут,И надрываются, и продолжают труд.Прочь шляпы, буржуа, и поклонитесь людям!Да, мы рабочие. Рабочие! Мы будемГосподствовать, когда наступит новый век,И с утра до ночи кующий Человек,Великий следопыт причин и следствий, встанет.Он вещи укротит, и повода подтянет,И оседлает Мир, как своего коня.О слава кузнецов, могучий сноп огня!Все неизвестное страшит. Не надо страха!Поднявши молоты, мы вырвем жизнь из праха,Просеем шлак и пыль! Вставайте, братья! В путь!Она приснится нам, придет когда-нибудьПростая эта жизнь, в горячих каплях пота,Без злобной ругани, — улыбка и заботаСуровой женщины, любимой навсегда.И, отдавая дни для гордого труда,Встав, как на трубный звук, на повеленье долга,Мы будем счастливы. Да, счастливы! И долгоНикто, никто, никто нас не согнет в дугу.Ружье прислонено недаром к очагу! Но пахнет в воздухе нешуточною дракой!Что я наплел? Я рвань, несомая клоакой.Остались сыщики и спекулянты в ней!Свобода вырвана. Но и она прочней,Пока царит Террор. Я говорил недавноО кротких временах и о работе славной.Взгляни-ка на небо! Нам мало всех границ!Нас разрывает гнев, но мы простерты ниц.Смотри же на небо! А я пойду обратноВ великую толпу, что выкатила знатноТвои мортиры, сир, по мостовой влачась.Мы кровью вымоем ее в последний час.Когда раздастся гул последней нашей местиИ лапы королей протянутся все вместе,Чтоб заварить в полках парадов кутерьму,Вы нас пошлете вновь — к собачьему дерьму!..III Он поднял на плечи свой молот. ЛиковалаПред кузнецом толпа, насытясь до отвала,И весь широкий двор, все гребни старых крыш,Весь задыхавшийся и воющий Париж,Всю эту чернь потряс один озноб и рокот.Тогда кузнец взмахнул своей рукой широкой —Так, что вспотел король пузатый, — и вот такШвырнул ему в лицо багровый свой колпак.

Когда на детский лоб, расчесанный до крови,Нисходит облаком прозрачный рой теней,Ребенок видит въявь склоненных наготовеДвух ласковых сестер с руками нежных фей. Вот, усадив его вблизи оконной рамы,Где в синем воздухе купаются цветы,Они бестрепетно в его колтун упрямыйВонзают дивные и страшные персты. Он слышит, как поет тягуче и невнятноДыханья робкого невыразимый мед,Как с легким присвистом вбирается обратно —Слюна иль поцелуй? — в полуоткрытый рот… Пьянея, слышит он в безмолвии стоустомБиенье их ресниц и тонких пальцев дрожь,Едва испустит дух с чуть уловимым хрустомПод ногтем царственным раздавленная вошь… В нем пробуждается вино чудесной лени,Как вздох гармоники, как бреда благодать,И в сердце, млеющем от сладких вожделений,То гаснет, то горит желанье зарыдать.

Заняв последний ряд на скамьях деревянных,Где едкий полумрак впивается в глаза,Они вклиняют в хор молений осиянныхИстошные свои глухие голоса. Им запах ладана милей, чем запах хлеба;Как псы побитые, умильны и слабы,Сладчайшему Христу, царю земли и неба,Они несут свои нежнейшие мольбы. Шесть дней господь велит им напрягать силенки,И только на седьмой, по благости своей,Он разрешает им, закутавши в пеленки,Баюкать и кормить ревущих малышей. Не гнутся ноги их, и мутный взгляд слезится,Постыл им суп один и тот же каждый день,И с завистью они взирают, как девицыПроходят в первый ряд, шляпенки набекрень. Там дома холод, сор, и грязная посуда,И вечно пьяный муж, и вечно затхлый дух,А здесь собрание почтенных, сухогрудых,Поющих, плачущих и ноющих старух. Здесь эпилептики, безрукие, хромые —Со всех окраин, все разряды, все статьи, —И даже с верным псом бродящие слепыеВ молитвенник носы уставили свои. Гнусавят без конца, безудержно и страстно,Бросая господу вопросы и мольбы,А с потолка Исус глядит так безучастноНа толщину задов, на чахлость худобы. Здесь мяса не видать и нет сукна в помине,Нет жестов озорных, нет острого словца,И проповедь цветет цитатой по-латыни,И льется благодать в открытые сердца. В конце молебствия, когда настанет вечер,Те дамы модные, что впереди сидят,Поведают Христу, как мучает их печень,И пальчики святой водицей окропят.

Рябые, серые; зелеными кругамиТупые буркалы у них обведены;Вся голова в буграх, исходит лишаями,Как прокаженное цветение стены; Скелету черному соломенного стулаОни привили свой чудовищный костяк;Припадочная страсть к Сиденью их пригнула,С кривыми прутьями они вступают в брак. Со стульями они вовек нерасторжимы.Подставив лысину под розовый закат,Они глядят в окно, где увядают зимы,И мелкой дрожью жаб мучительно дрожат. И милостивы к ним Сидения: покорнаСолома бурая их острым костякам.В усатом колосе, где набухали зерна,Душа старинных солнц сияет старикам. И так Сидящие, поджав к зубам колени,По днищу стульев бьют, как в гулкий барабан,И рокот баркарол исполнен сладкой лени,И голову кружит качанье и туман. Не заставляй их встать! Ведь это катастрофа!Они поднимутся, ворча, как злобный кот,Расправят медленно лопатки… О Голгофа!Штанина каждая торчком на них встает. Идут, и топот ног звучит сильней укоров,И в стены тычутся, шатаясь от тоски,И пуговицы их во мраке коридоровПритягивают вас, как дикие зрачки. У них незримые губительные руки…Усядутся опять, но взор их точит яд,Застывший в жалобных глазах побитой суки, —И вы потеете, ввергаясь в этот взгляд. Сжимая кулаки в засаленных манжетах,Забыть не могут тех, кто их заставил встать,И злые кадыки у стариков задетыхС утра до вечера готовы трепетать. Когда суровый сон опустит их забрала,Они увидят вновь, плодотворя свой стул,Шеренгу стульчиков блистательного зала,Достойных стать детьми того, кто здесь уснул. Чернильные цветы, распластанные розыПыльцою запятых восторженно блюют,Баюкая любовь, как синие стрекозы,И вновь соломинки щекочут старый уд.

Прекрасный херувим с руками брадобрея,Я коротаю день за кружкою резной:От пива мой живот, вздуваясь и жирея,Стал сходен с парусом над водной пеленой. Как в птичнике помет дымится голубиный,Томя ожогами, во мне роятся сны,И сердце иногда печально, как рябины,Окрашенные в кровь осенней желтизны. Когда же, тщательно все сны переваривИ весело себя по животу похлопав,Встаю из-за стола, я чувствую позыв… Спокойный, как творец и кедров, и иссопов,Пускаю ввысь струю, искусно окропивЯнтарной жидкостью семью гелиотропов.

Ругающиеся в печенку, в душу, в бога,Солдаты, моряки, изгнанники земли, —Нуль пред империей, — едва они пришлиНа пограничный пункт, где землю делят строго. Зубами трубку сжав, почуяв издали,Что скоро в сумерки оденется дорога,Таможенник идет в сопровождены! догаИ различает след, затоптанный в пыли. Тут все законники, им не до новых правил,Ждут черта с Фаустом, чтоб взять их на прицел:«Что, старикан, в мешке?» — «Ступай, покуда цел!» Но если к молодой красотке шаг направилТаможенник, — гляди, как сразу он ослаб.В аду очутишься от этих скользких лап!

Я брёл, засунув руки в дырявые карманыИ бредил про любое дрянное пальтецо.Я брёл под небом, Муза, глядел в твоё лицоИ — о-ля-ля! — влюблялся в блестящие туманы. Последняя штанина, истёртая до дыр,Последний мальчик с пальчик стихи рифмует скверно.Казалась мне Большая Медведица таверной.Со мною в звёздном небе шептался звёздный клир. Я слушал звёздный шёпот при придорожном камне.Сентябрьский тихий вечер мерцал издалека мнеИ каждою росинкой в меня отвагу лил. Весь этот мир волшебный рифмуя понемногу,Из башмака худого вытягивал я ногуИ между тем мозгами немного шевелил.

Шатаясь восемь дней, я изорвал ботинкиО камни и, придя в Шарлеруа, заселВ «Зеленом Кабаре», спросив себе тартинкиС горячей ветчиной и с маслом. Я глядел, Какие скучные кругом расселись люди,И, ноги протянув далеко за столомЗеленым, ждал, — как вдруг утешен был во всем,Когда, уставив ввысь громаднейшие груди, Служанка-девушка (ну! не ее смутитРазвязный поцелуй) мне принесла на блюде,Смеясь, тартинок строй, дразнящих аппетит, Тартинок с ветчиной и с луком ароматным,И кружку пенную, где в янтаре блеститСветило осени своим лучом закатным.

Зимой уедем мы в вагоне розовом и скромномСреди подушек голубых,Нам будет хорошо, и в каждом уголке укромномГнездо для наших ласк шальных. Ты глаз закроешь, чтоб не видеть в этот час вечернийЗа окнами больших теней,Чудовищных кривляний их и всей противной черни,Больших и маленьких чертей. Ты станешь, может быть, еще смущенней и краснее,Когда, твою щеку ужалив, побежит по шееМой поцелуй, как паучок. Ты скажешь: «Поищи его», — склонив свою головку,И мы начнем искать того, кто так умно и ловкоУжалил лучшую из щек.

1 Нет рассудительных людей в семнадцать лет!Июнь. Вечерний час. В стаканах лимонады.Шумливые кафе. Кричаще-яркий свет.Вы направляетесь под липы эспланады. Они теперь в цвету и запахом томят.Вам хочется дремать блаженно и лениво.Прохладный ветерок доносит ароматИ виноградных лоз, и мюнхенского пива.2 Вы замечаете сквозь ветку над собойОбрывок голубой тряпицы с неумелоПриколотой к нему мизерною звездой,Дрожащей, маленькой и совершенно белой. Июнь! Семнадцать лет! Сильнее крепких винПьянит такая ночь… Как будто бы спросонок,Вы смотрите вокруг, шатаетесь один,А поцелуй у губ трепещет, как мышонок.3 В сороковой роман мечта уносит вас…Вдруг — в свете фонаря, — прервав виденья ваши,Проходит девушка, закутанная в газ,Под тенью страшного воротника папаши. И, находя, что так растерянно, как вы,Смешно бежать за ней без видимой причины,Оглядывает вас… И замерли, увы,На трепетных губах все ваши каватины.4 Вы влюблены в нее. До августа онаВнимает весело восторженным сонетам.Друзья ушли от вас: влюбленность им спешна.Но вдруг… ее письмо с насмешливым ответом. В тот вечер… вас опять влекут толпа и свет…Вы входите в кафе, спросивши лимонаду…Нет рассудительных людей в семнадцать летСреди шлифующих усердно эспланаду!